Сивилла
Шрифт:
— Доктору Уилбур на самом деле нет до тебя дела, — постоянно предупреждала Сивиллу мать. — Сейчас она внушает тебе одно. А когда добьется того, чего ей от тебя нужно, начнет внушать совсем другое. И помни, дорогуша, она сразу изменит к тебе отношение, если ты скажешь ей, что не любишь собственную мать.
Сивилле приходилось уверять мать в том, что она никогда не скажет такого доктору, поскольку это неправда.
— Я люблю тебя, мама, действительно люблю, — вновь и вновь повторяла Сивилла.
Ситуация в целом была ужасной. Сивилле отчаянно хотелось
— Она сведет тебя с ума, — предупреждала ее мать, — а потом они упрячут тебя в сумасшедший дом, потому что именно так эти врачи и делают деньги.
В противоположность этому люди со стороны, знавшие о том, что Сивилла посещает врача, и не знавшие об этом, отмечали явное улучшение ее состояния. Однако когда кто-нибудь говорил об этом, мать ее фыркала, а отец слушал вполуха. Сивилла предполагала, что он, возможно, понял бы ситуацию, если бы жена не промыла ему мозги своим постоянным: «Ей лучше, потому что она взрослеет. У всех появляется больше ума в голове, когда они становятся постарше и начинают немного разбираться в вещах». Сивилле было двадцать два года, но мать говорила об этом периоде ее жизни не как о периоде взрослости, а как о начале созревания.
Во всяком случае, промывание мозгов не действовало на саму Сивиллу. С начала проведения еженедельных одночасовых сеансов с доктором в Омахе прошло уже почти два месяца, и Сивилла все больше и больше убеждалась в том, что доктор Уилбур способна помочь ей. Но для себя самой она все еще оставалась загадкой.
Сивилла не рассказала доктору о том, что озадачивало и мучило ее, — о каких-то ужасных, не имеющих названия процессах, происходивших со временем и памятью. К примеру, в конце лета и начале осени были случаи, когда Сивилла отправлялась в кабинет доктора и потом не могла ясно припомнить, что там происходило. Иногда она помнила, как входила в лифт, но не в кабинет. Иногда она помнила, как входила в кабинет, но не помнила, как покидала его. Порой Сивилла не могла сообщить родителям, что именно сказала доктор о них или о чем-либо еще. Сивилла вообще не была уверена, посещала ли в этот день доктора.
Один случай стал для нее особенно памятным. Какой-то парадокс или шутка: воспоминание о том, чего ты не помнишь.
Сивилла услышала себя, произносящую:
— Не настолько плохо, как обычно.
— Откуда вы знаете? — спросила доктор.
— Сейчас я должна была бы выходить в холл или что-то в этом роде, — ответила Сивилла.
— Ну да, — сказала доктор, — вы чуть не выпрыгнули из окна. Вы вскочили с кресла и бросились к окну. Я не могла удержать вас.
Сивилла не помнила, чтобы делала что-либо подобное, но спорить не стала. Всю
— На самом деле я не очень испугалась, — пояснила док тор. — Из этих окон не выпрыгнешь. В них стоит стекло особого рода. Небьющееся, знаете ли. — И затем доктор Уилбур произнесла уже серьезней: — У вас было что-то вроде небольшого припадка. Это не эпилепсия; это был припадок психического характера.
Психического? Доктор уже говорила, что Сивилла нервозна. Это все старое — ничего нового. Новым, однако, было то, что врач, судя по всему, не осуждала ее. Сивилла сама всегда осуждала себя, когда с ней случались такие вещи. Никто, кроме нее, не знал о них, но она была уверена, что всякий, узнавший о подобном, посчитал бы ее виновной в неприличном поведении.
К тому же доктор Уилбур не находила ее состояние безнадежным, чего сама Сивилла частенько боялась. На ближайшее будущее доктор предложила ей на выбор: продолжать преподавать в младших классах еще год; вернуться в колледж; и наконец, пройти интенсивный курс лечения в Мемориальной больнице Кларксона, где ее врач с коллегой руководили психиатрическим отделением.
Сивилла выбрала больницу. Но когда она рассказала об этом родителям, они расстроились, даже ужаснулись. Для них госпитализация означала только одно: их дочь безумна.
— Это не имеет ничего общего с безумием, — пыталась объяснить Сивилла. — Доктор Уилбур говорит, что это не имеет с ним ничего общего.
— Значит, это имеет что-то общее с дьяволом, — зловеще прокомментировал отец.
— Кларксон, Парксон, парк сын, парк дочь, — забормотала мать.
Несмотря на то что больница казалась прямой дорогой в ад, Уиллард Дорсетт согласился переговорить с доктором Уилбур, решив встретиться с ней не в ее приемной в «Медикал артс», а в самом «Кларксоне».
Хэтти и Сивилла ждали его в автомобиле возле больницы: мать — кусая ногти, дочь — сжимая зубы. А там, внутри, доктор Уилбур сумела развеять опасения Уилларда Дорсетта относительно того, что его дочь будет связана и заперта, что ей сделают лоботомию, что ей станет хуже из-за контакта с другими пациентами, находящимися в более тяжелом состоянии, и что после некоторого улучшения ее состояния и возвращения домой наступит рецидив и она опять вернется в больницу. Госпитализация представлялась ему бесконечно повторяющимся циклом: туда-сюда, туда-сюда…
Рассеялся и самый глубокий страх ее отца — страх перед тем, что его дочери будут давать наркотики.
— Нет, — уверила его доктор Уилбур, — мы не станем делать это.
Наконец, хотя Уиллард Дорсетт по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке в связи с тем, что его дочь должна пройти курс психиатрического лечения, он все же дал согласие на ее госпитализацию в «Кларксоне».
Как полагала доктор Уилбур, «Кларксон» был всего лишь временной мерой. Она чувствовала, что Сивилла крайне нуждается в психоанализе.