Сиверсия

Троицкая Наталья

– Может, там сесть можно. Я сяду!

– Я те сяду! Один сел уже… – Жамлин бросил ручку на стол. – Теперь вот ищем! Слетаешь, уточнишь координаты и все. От нас этот квадрат – рукой подать. Вездеходами доберемся.

Дверь в кабинет со скрипом отворилась, и щупленький сержант положил перед Жамлиным свежую распечатку погоды со спутника.

– Ну, что? Хорошо. С рассветом можно будет лететь. Сейчас всем спать.

Запрокинув голову, Хабаров смотрел на звезды.

Небо было ясным, усеянным празднично начищенными бриллиантами

звезд. Звезды казались неправдоподобно большими и яркими. Ни одного облака. Ветер прогнал пургу и стих, уснув в кронах кедров после ночных диких плясок.

Большая круглая луна заливала поляну ярким холодным светом. В лунном свете кедры отбрасывали причудливые тени, от чего поляна казалась расчерченной на косые линейки, как тетрадка первоклассника. То и дело потрескивал мороз, пронзая тишину резким, как выстрел, звуком.

Наступало утро.

– Не сидится-то тебе, таежник хренов! Ночью чуть Богу душу не отдал. Иди к костру! Намерзся! – кричал Хабарову Данилов.

Данилов сидел возле пышущей жаром нодьи и, после бессонной ночи, разомлев от тепла, клевал носом.

Дремать у костра на пару с Даниловым Хабаров не стал. Он знал, что в голову полезут невеселые мысли, убежать от которых можно было только применив терапию занятости. Он выбрал пару стоящих рядом кедровых сушин, сбил нижние ветки, обломал кустарник у подножья и, устроившись половчее, начал рубить.

Первую зарубку он сделал в полуметре от земли с той стороны, куда должно будет упасть дерево, затем углубил зарубку до половины толщины ствола. Топор был хорошо наточенным, топорище – удобным, и работа спорилась. Потом он нанес несколько ударов топором с противоположной стороны ствола, чуть выше первоначальной зарубки, подтолкнул ствол плечом, и подрубленный кедр, жалобно заскрипев, рухнул поперек поляны, подняв кроной облако снежной пыли.

От работы стало жарко. Хабаров расстегнул молнию на куртке и принялся за вторую сушину.

– Не ленивый ты мужик! – крикнул ему Данилов, когда и второе дерево было завалено. – Давай помогу!

– Сидел бы ты, Мишаня, с ребрами своими переломанными, у костра грелся. Думаешь, не вижу – плохо тебе.

– А тебе? Ты себя со стороны не видел. Голова твоя, разбитая, болит?

Данилов откусил кусочек от собранного в комок снега.

– Болит. И мутит. И ребра тоже болят. И сдохнуть хочется, – честно признался Хабаров. – Но в моем случае это не имеет значения.

По своим же следам он пробрался к Данилову, тяжело дыша, сел на край оврага, стащил перчатку, зачерпнул пригоршню снега и отправил в рот.

– Чайку бы, горячего.

– Верно, Саня. И по отбивной из свинины.

– О-о! Стоп. Стоп. Французы говорят: кто спит, тот обедает. Сейчас костер запалим, спать пойдем. Подай-ка мне растопку, что я в ночи наготовил.

Растопкой была березовая лучина, связанная в пучки, обмотанные берестой. Забрав растопку, Хабаров пошел назад, к срубленным кедрам, которые клином, расходясь кронами, лежали поперек поляны. Ему предстояло нарубить сухих веток и, сложив их под срубленными сухими деревьями, сделать запальные костры. Когда он эти костры подожжет,

огонь потечет по стволам, и они превратятся в один большой костер. Кедр горит долго, плавно, без искр и стрельбы угольками, и чем дольше, тем жарче. Затем ему предстояло между горящими деревьями, посередине, расчистить от снега площадку, покрыть ее свернутым в несколько раз брезентом, чтобы холод не шел от земли, потом подушкой из лапника, и можно будет ложиться спать.

Когда Хабаров закончил сооружение костра и запалил его, солнце было уже высоко.

Серебро, в которое был укутан лес, вдруг ожило, заиграло теплыми, живыми красками. Кроны деревьев подрумянились. Солнце прошлось по ним своим лисьим хвостом. Только внизу пока все еще царил хмурый полумрак уходящей тяжелой ночи, от которого к полудню, когда солнце поднимется выше, не останется и следа.

– Мишаня, смотри, чего нашел. Поешь.

Хабаров протянул Данилову горсть темно-красных, собранных в плотные грозди ягод.

– Лимонник? Вот черт! Мне даже в голову не пришло.

Сидя на лапнике в окружении костра, отогреваясь за все прошедшие двенадцать часов, проведенных на морозе, они с удовольствием жевали чуть кисловатые и терпкие на вкус замерзшие шарики ягод лимонника.

– Все равно жрать охота… – Данилов тоскливо вздохнул.

– Давай спать.

– Не околеем? – Данилов с опаской покосился на жарко горевшие кедры.

– Не бойся. Жарко будет. Еще и унты, и куртку свою, меховую, снимешь. Только, если куртку будешь снимать, под себя подстели. Снизу холод идет.

– Скажешь тоже! Куртку снимать! Унты снимать! В мороз-то!

Хабаров не стал спорить, он лег на лапник, блаженно закрыл глаза. Только сейчас он почувствовал, что сил нет совершенно, и сам он уже с этого ложа не встанет.

Огонь обогревал с одного боку и с другого, разбегаясь по жилочкам убаюкивающим теплом.

– Сань, где ж ты в Москве такому костру научился? Мороз за сорок, а у нас Ташкент. Смотри, даже снег вокруг тает.

– Таежник один научил. Спасибо ему. Спи.

Данилов покрутился, лег поудобнее. Ему хотелось еще поговорить, но, видя, что Хабаров затих и, видимо, уснул, он какое-то время лежал тихо, время от времени поглядывая, как ведет себя костер, но, наконец, и его, размягченного теплом, сморил сон. Данилов зевнул, повернулся на бок и уснул.

Лес был укутан инеем. Иней бриллиантовыми холодными брызгами слепил глаза, заставляя щуриться. Сугробы переливались на солнце мириадами крохотных радуг. Заблудившееся в бездонной сини солнце, задевая лучами кроны кедров, лениво ползло к горизонту. Мороз крепчал. Зимний день стоял во всем своем великолепии.

Хабаров зажмурил глаза, заледеневшими пальцами поскреб мешавшие смотреть заиндевевшие ресницы, непослушной рукой провел по лицу, стирая болезненную испарину. Рука чуть-чуть дрожала и плохо слушалась. Теперь все его тело было таким: слегка дрожащим и плохо слушающимся. Он продрог, промерз до самых костей, замерз, как бездомная псина. Это сравнение так и вертелось у него на языке. Он посмотрел вперед.