Сиротка
Шрифт:
— Не плачь, Бетти, — взмолилась Эрмин. — А вдруг вы сможете остаться?
Кто-то затопал башмаками у порога. В дверном проеме появилась высокая фигура Жозефа Маруа.
— Почему плачет моя Бетти? — спросил он. — Решила подсолить наше варенье?
Он улыбался и, судя по выражению лица, был весьма доволен собой. Элизабет посмотрела на мужа, как на сумасшедшего.
— Фабрика закрывается, Жо! — сказала она сердито. — А я не хочу уезжать из Валь-Жальбера! Здесь ты получал хорошую зарплату! Кто нам даст столько же?
Рабочий,
— Ты забыла, что вышла замуж за оборотистого парня, Бетти! Я давно понял, откуда ветер дует, и вовремя сходил в гости к бригадиру в его красивый дом на улице Сент-Анн, что напротив фабрики. Мы выпили, поговорили. В общем, поладили как нельзя лучше, и теперь я в числе дюжины рабочих, которые еще год останутся на фабрике. Нужно же кому-то присматривать за оборудованием и динамо-машиной! Может, будем понемногу делать бумажную массу и отправлять заказчикам. Еще год мирной жизни — это не так уж плохо! С деньгами, которые я положил в сберегательную кассу, я смогу купить этот дом. В этом деле компания пойдет мне навстречу.
Жозеф Маруа встал, открыл буфет и налил себе стакан шерри. Элизабет была удивлена услышанным, но отнюдь не успокоена.
— Год пройдет быстро! — сказала она.
— Одно ясно как день — нам придется считать каждый су! — отозвался супруг.
Эрмин на цыпочках вышла из кухни. Она прекрасно понимала, что это значит лично для нее — чета Маруа не станет ее удочерять. С тяжелым сердцем девочка направилась к монастырской школе. Прекрасному сооружению были нипочем капризы погоды, будь то снег, дождь или солнце.
— Мне так хочется иметь семью, настоящую семью! — пожаловалась она самой себе.
Сестра Викторианна позаботилась о том, чтобы у девочки был свой ключ. Раз в неделю Эрмин проветривала все классы. Но ей не хотелось закрываться в четырех стенах. Девочка прислонилась спиной к массивной деревянной колоне, поддерживавшей балкон.
«Где мои родители? — думала она. — Я уверена, что они еще живы. Я вижу их во сне. Наверное, они живут далеко отсюда, ближе к северу. Почему они не приезжают за мной? У всех на свете есть отец и мать. Даже у меня!»
Эти вопросы давно мучили девочку, но ответов она не могла ни от кого добиться.
— Ты сирота, — говорила сестра Викторианна. — Мы тебя вырастили. Не жалуйся, монастырская школа стала тебе домом. Разве лучше было бы расти в сиротском приюте в Шикутими?
— Когда вырастешь, все узнаешь, — отвечала на расспросы девочки Элизабет.
Монахини, и в особенности первая настоятельница сестра Аполлония, просили ее не рассказывать Мари-Эрмин о том, при каких обстоятельствах она появилась в поселке.
— Было бы жестоко рассказать ей правду, — повторяла сестра Аполлония. — Нужно подождать, когда она вырастет.
Удивительно, но при девочке никто из жителей Валь-Жальбера не обмолвился и словом о ее происхождении.
— Скажи, Эрмин, а кто твоя мама?
Девочка, понурив голову, отвечала так:
— Я ее не знаю. Но однажды она придет за мной!
Из-за деревьев, окружавших монастырскую школу, появились Симон и Арман. Эрмин побежала к ним.
— Вы уже знаете новость? Фабрика закрывается! — объявила она. — Но Жозеф будет работать.
— Конечно, я знаю, — отрезал Симон. — Я читал объявление.
У Армана была поцарапана щека, на коленке штанов красовалась дырка.
— Где ты успел пораниться? — со вздохом спросила Эрмин.
— Играл возле железной дороги, — весело ответил мальчик. — Посмотри, какой я нашел болт!
Девочка пожала плечами. Арман собирал целую коллекцию ненужных вещей и хранил их в картонной коробке.
— Идемте домой, время для полдника! — позвала она мальчиков.
Эрмин вдруг остро захотелось поскорее увидеть Бетти, которая всегда была с ней ласкова, а потом уединиться в гостиной, где стояла ее кровать. Там, на маленьком столике, она оставила портрет сестры Марии Магдалины. Эрмин помнила и любила покойную. И знала, что никогда ее не забудет.
Валь-Жальбер, 13 августа 1927 года
Над поселком прокатился вой фабричной сирены. В течение многих лет она задавала ритм жизни образцового поселка, построенного по задумке Дамаза Жальбера. Все — от годовалого малыша до самого старого рабочего, от девочки до бабушки — привыкли к этому назойливому зову, который, начавшись робкой тихой нотой, быстро набирал силу и заполнял собой всю долину. Однако сегодня вечером многим показалось, что гудок прозвучал как душераздирающий крик, бесконечная жалоба с мрачными отголосками… Была полночь.
Жозеф Маруа крепко сжал руку жены. Они сидели за кухонным столом. И хотя рабочему повезло на целый год сохранить за собой место на фабрике, он не скрывал своей грусти.
— Бетти, послушай! Наша целлюлозная фабрика закрывается навсегда. Нас предупредили, что о закрытии объявят с помощью сирены. И все-таки у меня мороз продрал по коже при этом звуке! Восемьдесят семей остались без работы. Скоро поселок опустеет, как дырявое ведро. Они уедут, и я их понимаю. На гидроэлектростанции близ Альмы набирают людей, и бумажная мельница в Робервале тоже…