Сирены Титана
Шрифт:
— Именно сейчас, когда дела его наконец пошли на лад, — сказал он об умершем.
— Каким образом? — спросил я.
— Он начал создавать небольшую действующую организацию, — сказал Джонс. — Небольшую, но верную, надежную, преданную делу.
— Как она называется? — спросил я.
— Железная Гвардия Белых Сыновей Американской Конституции, — сказал Джонс. — У него был несомненный талант сплачивать совершенно обычных парней в дисциплинированную, полную решимости силу. — Джонс
— Он любил молодежь, и молодежь любила его, — сказал отец Кили. Он все еще плакал.
— Это эпитафия, которую надо выбить на его могильной плите, — сказал Джонс. — Он обычно занимался с юношами в моем подвале. Вы бы посмотрели, как он его оборудовал для них, обычных подростков из разных слоев общества.
— Это были подростки, которые обычно болтались неприкаянными и без него могли бы попасть в беду, — сказал отец Кили.
— Он был одним из самых больших ваших почитателей, — сказал Джонс.
— Да? — сказал я.
— Раньше, когда вы выступали на радио, он никогда не пропускал ваших радиопередач. Когда его посадили в тюрьму, он первым делом собрал коротковолновый приемник, чтобы продолжать слушать вас. Каждый день он просто захлебывался от того, что слышал от вас накануне ночью.
— Гм… — произнес я.
— Вы были маяком, мистер Кемпбэлл, — сказал Джонс с жаром. — Понимаете ли вы, каким маяком вы были все эти черные годы?
— Нет, — сказал я.
— Крапптауэр надеялся, что вы будете идейным наставником его Железной Гвардии, — сказал Кили.
— А я — капелланом, — сказал Кили.
— О, кто, кто, кто возглавит теперь Железную Гвардию? — сказал Джонс. — Кто выступит вперед и поднимет упавший светильник?
Раздался сильный стук в дверь. Я открыл дверь, там стоял шофер Джонса, морщинистый старый негр со злобными желтыми глазами. На нем были черная униформа с белым кантом, армейский ремень, никелированный свисток, фуражка Luftwaffe без кокарды и черные кожаные краги.
В этом курчавом седом старом негре не было ничего от дяди Тома. Он вошел артритной походкой, но большие пальцы его рук были заткнуты под ремень, подбородок выпячен вперед, фуражка на голове.
— Здесь все в порядке? — спросил он Джонса. — Вы что-то задержались.
— Не совсем, — сказал Джонс, — Август Крапптауэр умер.
Черный Фюрер Гарлема отнесся к этому спокойно.
— Все помирают, все помирают, — сказал он. — Кто поднимет светильник, когда помрут все?
— Я как раз сейчас задал тот же вопрос, — сказал Джонс. Он представил меня Роберту. Роберт не подал мне руки.
— Я слышал о вас, но никогда не слушал вас, — сказал он.
— Ну и что, нельзя же всем всегда делать
— Мы были по разные стороны, — сказал Роберт.
— Понимаю, — сказал я. Я ничего не знал о нем и был согласен с его принадлежностью к любой из сторон, которая ему больше нравилась.
— Я был на стороне цветных, — сказал он, — я был с японцами.
— Вот как? — сказал я.
— Мы нуждались в вас, а вы в нас, — сказал он, имея в виду союз Германии и Японии во второй мировой войне. — Но с многим из того, что вы говорили, мы не могли согласиться.
— Наверное так, — сказал я.
— Я хочу сказать, что, судя по вашим передачам, вы не такого уж хорошего мнения о цветных, — сказал Роберт.
— Ну, ладно, ладно, — сказал Джонс примирительно. — Стоит ли нам пререкаться? Что надо, так это держаться вместе.
— Я только хочу сказать ему, что говорю вам, — сказал Роберт. — Его преподобию я каждое утро говорю то же, что говорю вам сейчас. Даю ему горячую кашу на завтрак и говорю: «Цветные поднимутся в праведном гневе и захватят мир. Белые в конце концов проиграют».
— Хорошо, хорошо, Роберт, — сказал терпеливо Джонс.
— Цветные будут иметь свою собственную водородную бомбу. Они уже работают над ней. Японцы скоро сбросят ее. Остальные цветные народы окажут им честь сбросить ее первыми.
— И на кого же они собираются сбросить ее? — спросил я.
— Скорее всего, на Китай, — сказал он.
— На другой цветной народ? — сказал я.
Он посмотрел на меня с сожалением.
— Кто сказал вам, что китайцы цветные? — спросил он.
Глава восемнадцатая
Прекрасная голубая ваза Вернера Нота…
Наконец нас с Хельгой оставили вдвоем.
Мы были смущены.
Будучи весьма немолодым человеком и проживя столько лет холостяком, я был более чем смущен. Я боялся подвергнуть испытанию свои возможности любовника. И страх этот усиливался удивительной молодостью, которую каким-то чудом сохранила моя Хельга.
— Это… это, как говорится, начать знакомство заново, — сказал я. Мы говорили по-немецки.
— Да, — сказала она. Теперь она подошла к окну и рассматривала патриотические эмблемы, нарисованные мною на пыльном стекле. — Что же из этого теперь твое, Говард? — спросила она.
— Прости?..
— Серп и молот, свастика или звезды и полосы — что теперь тебе больше нравится?
— Спроси меня лучше о музыке, — сказал я.
— Что?
— Спроси меня лучше, какая музыка мне теперь нравится? — сказал я. — У меня есть некоторое мнение о музыке. И у меня нет никакого мнения о политике.