Сирена и Оракул

Я поправил узел галстука, хотя в этом не было нужды, и еще раз пригладил идеально уложенные темные волосы. Сердце колотилось где-то в горле. Первый день стажировки в «Вечернем Оракуле» — самой зубастой, самой читаемой газете города. Мечта почти сбылась. Мои начищенные до блеска коричневые туфли тихо ступали по истертому линолеуму редакционного зала, пропахшего старой бумагой, кофе и едва уловимым запахом типографской краски. Черная жилетка поверх белоснежной рубашки и идеально отглаженные брюки в один цвет с жилеткой — я старался

выглядеть профессионально, собранно, как человек, который знает, чего хочет. Хотя внутри все трепетало от волнения и предвкушения.

Главный редактор, мистер Хендерсон, грузный мужчина с вечно недовольным лицом и пятном от кофе на рубашке, едва удостоил меня взглядом. Он пробурчал что-то про «зеленых юнцов» и махнул рукой в сторону одного из самых больших столов в углу, заваленного стопками бумаг, старыми газетами и пустыми кофейными чашками.

— Морган, значит? Будешь у Фоули. Постарайся не мешать ей слишком сильно. И ради всего святого, не раздражай ее до обеда.

Фоули. Сирена Фоули. Легенда. Первая женщина во всем штате, получившая Пулитцера. Икона расследовательской журналистики. Мне предстояло учиться у лучшей. Я сглотнул, пытаясь унять дрожь в коленях, и направился к указанному столу.

И тогда я ее увидел.

Она сидела на краешке стула, словно хищница, готовая к прыжку. Все звуки ньюсрума — стук клавиатур, телефонные звонки, приглушенные разговоры — разом померкли. Она была…ошеломительна. Описание, которое я читал о ней, бледнело перед реальностью. Теплая, темно-коричневая кожа сияла даже в тусклом свете офисных ламп, создавая невероятный контраст с белоснежной блузкой. Пара верхних пуговиц была небрежно расстегнута, открывая взгляду ложбинку между пышными полушариями груди, обтянутыми тонкой тканью. Горчично-желтые брюки сидели на ней идеально, облегая сильные бедра и подчеркивая впечатляющую мускулатуру ног — было видно, что она не чужда спорту. Простой коричневый ремень перетягивал тонкую талию, делая ее фигуру похожей на песочные часы.

Ее волосы…густые, волнистые, невероятного, насыщенного темного цвета, были собраны в высокий небрежный хвост, открывая изящную линию шеи и волевой подбородок. Но глаза…о, эти глаза. Золотистые, с янтарными искрами, они смотрели пронзительно, будто видели тебя насквозь. В них читались ум, невероятная проницательность и что-то еще…какая-то усталая мудрость, приправленная цинизмом. Полные губы изогнулись в едва заметной, чуть насмешливой ухмылке. Она знала, какое производит впечатление. Она излучала силу и уверенность, которая заполняла все пространство вокруг.

И пока я стоял там, разинув рот, как последний идиот, мой мозг начал давать сбои. Все профессиональные устремления на мгновение испарились, вытесненные совершенно неуместными, но настойчивыми мыслями. В голове пронеслось что-то вроде: «Черт возьми, Морган, соберись!», но тело реагировало по-своему. Кровь прилила к лицу, а затем устремилась куда-то значительно ниже пояса, вызывая те самые «интересные желания», о которых не принято думать на рабочем месте, тем более в первый день, тем более рядом с живой легендой журналистики. Я восхищался ею — ее достижениями, ее репутацией, но прямо сейчас, глядя на нее, я восхищался и чем-то совершенно другим.

Она

лениво подняла на меня свои золотистые глаза, окинула оценивающим взглядом с ног до головы, и эта ее ухмылка стала шире.

— М-да — протянула она низким, чуть хрипловатым голосом, от которого у меня по спине пробежали мурашки — а ты у нас чистенький. Прямо с иголочки. Рубашка белее снега, брючки без единой складочки. Даже туфли блестят. Скажи-ка, мальчик-красавчик, ты точно по адресу попал? Может, кастинг на роль в мыльной опере этажом выше?

Ее слова были пропитаны сарказмом, но голос звучал скорее забавляющимся. Я почувствовал, как щеки заливает краска.

— Я… Я Арториус Морган, мэм. Мистер Хендерсон сказал мне… что я буду вашим стажером — пролепетал я, чувствуя себя полным идиотом.

— Стажером? — она приподняла изящную бровь — моим? Очаровательно. И что же такой…холеный экземпляр забыл в грязном мире журналистики, где единственная награда — это язва желудка и хронический недосып? — ее взгляд снова пробежался по мне, и мне показалось, что она раздевает меня глазами, причем не в том смысле, о котором я только что думал, а скорее…препарирует.

Я собрался с духом. Пришел же я сюда не из-за ее внешности (хотя сейчас это казалось весомой причиной).

— Я верю в силу правды, мисс Фоули — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал тверже — я хочу рассказывать истории, которые имеют значение. Разоблачать ложь, бороться с несправедливостью. Я хочу…

Она расхохоталась. Негромко, но так обескураживающе, что я осекся на полуслове. Это был смех человека, который слышал подобные речи сотни раз и давно перестал в них верить.

— Бороться с несправедливостью? Мальчик мой, ты такой милый — сказала она, отсмеявшись. В ее голосе не было злости, только глубоко укоренившийся цинизм — мир — дерьмовое место, Морган. И пара газетных статеек этого не изменит. Люди лгали, лгут и будут лгать. А справедливость — это сказка для детей и наивных мальчиков вроде тебя.

Я стоял совершенно растерянный. Все мои идеалистические представления, вся моя тщательно выстроенная мотивация рассыпались в прах под ее насмешливым взглядом и циничными словами. Неужели все зря? Неужели она права?

Видя мое состояние, она смягчилась. Совсем чуть-чуть. Наклонила голову, снова внимательно посмотрела на меня.

— Эй, не вешай нос, красавчик — сказала она уже другим тоном, чуть более ободряющим — я вижу, огонек в глазах все-таки есть. Может, из тебя и выйдет толк. Под моим чутким руководством, разумеется. Я воспитаю из тебя лучшего журналиста в этом проклятом городе. Обещаю. Будешь рвать и метать, копать так глубоко, что черти в аду взвоют.

Ее слова, несмотря на все еще присутствующий сарказм, подействовали как бальзам на душу. Надежда вспыхнула во мне с новой силой. Сам Пулитцеровский лауреат обещает сделать из меня профессионала! Все мои сомнения испарились.

— Правда? Мисс Фоули, это…это невероятно! Спасибо! Я готов! С чего мы начнем? Какое мое первое задание? — выпалил я, чувствуя прилив воодушевления.

Сирена Фоули пожала плечами с видом полнейшего безразличия. Ее золотистые глаза снова хитро блеснули, а на губах опять появилась та самая ленивая, всезнающая ухмылка.