Сипстрасси
Шрифт:
Он долго сидел, глядя на огонь, подкладывал поленья в очаг и думал о ее словах. Ему следовало сообразить, что Кулейн следовал за ним, в ту самую минуту, когда высокий воин вошел в хижину. Точно так же, как он должен был сразу догадаться, почему Кулейн послал его сюда. Да, бесспорно, чтобы оставить его в ловушке гор до конца зимы, – но Кулейну это никакой выгоды не приносило, а вот он теперь был в безопасности от своих врагов. Он лежал на полу, кутаясь в одеяла, и чувствовал себя глупым, совсем юным и в полной растерянности. Сначала Лейта, затем Кулейн спасли ему жизнь.
Проснулся он рано после крепкого сна без сновидений. В очаге осталась одна зола, в которой кое-где краснели угольки. Он осторожно разгреб золу, чтобы открыть доступ воздуху, и положил в очаг последнее полено. Потом встал и вышел из хижины. Метель кончилась, воздух Снаружи радовал свежестью и обжигал морозом. Он нашел дровяной сарай и взял колун с Длинной ручкой. Первым же ударом он рассадил толстый чурбак, и на него нахлынула такая гордость, что даже в ушах зашумело. С ухмылкой он глубоко вдохнул леденящий воздух. Болячки у него на ладони подсохли, но кожа оставалась очень чувствительной. Не обращая внимания на усиливающуюся боль, он продолжал колоть дрова, пока двадцать чурбаков не превратились в сорок шесть поленьев. Он собрал их и присел на колоду для колки, а по его лицу ползли капли пота.
Холода он больше не ощущал, а ощущал себя удивительно живым. Руки и плечи у него горели от физического напряжения, и он немного выждал, чтобы дыхание стало ровным. Потом взял три полена и отнес их к очагу. Как и накануне, на третий-четвертый раз у него начала покруживаться голова, а потому он замедлил шаги и часто устраивал передышки. Так что закончил работу, не свалившись от приступа слабости, а когда очаг был полон, его охватило нелепое чувство одержанной победы. Он вернулся к сараю и вогнал колун в чурбак. Ладонь вновь кровоточила, и он сел, глядя, как кровь свертывается, гордясь ею, точно шрамом, полученным в бою.
На ветку у него над головой вспорхнула пичужка в ярком оперении. Коричневато-красная грудка, на головке словно черная шапочка, серые перышки на спине казались серым плащиком, а кончики крыльев и хвоста были черными с белой полоской – ну просто знак пилуса примуса, первого центуриона.
Туро видел таких птичек и раньше в лесах Эборакума, но никогда прежде не любовался их красотой.
Пичуга мелодично тонко присвистнула и улетела в лес.
– Это был Пиррула, снегирь, – сказал Кулейн, и Туро подскочил. Воин подошел бесшумно, как приходит рассвет. – В горах много красивых птиц. Вон погляди! – Туро посмотрел туда, куда указывал его палец, и увидел удивительно забавную оранжевую пичужку с белоснежной бородой и черными усами – ни дать ни взять крохотный чародей. – А это Панурус биармикус, усатая синица, – объяснил Кулейн. – Их осталось очень мало.
– Просто вылитый мой друг. Жалко, что он ее не видел.
– Ты говоришь о Мэдлине, и он их видел.
– Ты знаком с Мэдлином?
– Я знаком с Мэдлином еще с тех пор, как мир был юным. Мы росли вместе в городе Балакрис, до того как Атлантиду поглотил океан. Да, ты спрашивал о моем титуле – Кулейн лак Фераг. Кулейн Бессмертный! – Он улыбнулся. –
– Ты из Края Тумана?
– Мэдлин, я и еще кое-кто создали этот Край.
Нелегкая была задача, и по сей день я не уверен, что оно того стоило. А как по-твоему?
– Что я могу ответить? Я ведь никогда там не бывал. Нечто сказочное?
– Сказочно скучное, малый! Ты способен вообразить бессмертие? Что отыщется нового в мире, чтобы пробудить у тебя интерес? Какие честолюбивые замыслы сможешь ты вынашивать, которые не нашли бы немедленного удовлетворения? Какая радость в бесконечной череде времен года? Куда лучше быть смертным и стариться вместе с окружающим тебя миром.
– Но ведь есть же любовь? – сказал Туро.
– Да, любовь. Но через сотню или через тысячу лет от пламени страсти остается лишь уголек, дотлевающий в золе давно погасшего огня.
– А Лейта бессмертна?
– Нет, она не из Тумана. Она тебя очаровала, Туро?
Или тебя одолевает скука при мысли, что покинуть эти леса ты не можешь?
– Нет, не одолевает. И да, она прекрасна.
– Я ведь не об этом спросил?
– Значит, я не могу ответить. Но я не дерзну поднять глаз на твою даму… даже если бы она снизошла до меня.
Серые глаза Кулейна заблестели, и его лицо расплылось в широкой усмешке.
– Хорошо сказано! Но только она не моя дама.
Она моя воспитанница.
– Но она спит с тобой!
– Спит? Да. Тебя настолько укрывали от жизни в Эборакуме? О чем только думал Мэдлин?
– Но она же тебя любит, – сказал Туро. – Этого ты отрицать не можешь.
– Надеюсь, что да: ведь я заменял ей отца – насколько мог.
В первый раз за его недолгое общение с Воином Тумана у Туро возникло необъяснимое ощущение превосходства. Он-то знал, что Лейта любит Кулейна как мужчину: он видел это в ее глазах, в наклоне ее головы.
А Кулейн не видел. Что превращало его действительно в простого смертного, и Туро почувствовал к нему симпатию.
– Сколько тебе лет? – просил он, меняя тему.
– Ответ тебя ошеломит, а потому я не отвечу. Однако скажу, что этот остров и его жителей я наблюдаю больше семисот лет. Я даже как-то был королем.
– Какого племени?
– Всех племен. Ты слышал про Кунобелина?
– Короля ториновантов? Да. Это был ты?
– Я правил более сорока лет. Я был легендой, как мне рассказывали. Помогал построить Камулодуну.
Светоний писал обо мне, что я был Британорум Рекс – царь всея Британии, величайший из вождей бельгов. А!
В те дни у меня было такое самомнение! И мне так нравилась лесть!
– Некоторые племена верят, что ты вернешься, когда стране будет грозить опасность. Так толкуют у лагерных костров. Я думал, что это чудесная легенда, но она может обернуться правдой. Ты можешь вернуться; ты можешь снова стать королем.
Кулейн уловил проблеск надежды в глазах мальчика.
– Я больше не король, Туро. И у меня нет желания управлять. А вот ты мог бы.