Синий лед
Шрифт:
— Не только на убийство, — жестко сказал Никита, и от его тона повеяло изморозью, — но еще и на ограбление. Вспомни: Коростылеву принесли чайную шкатулку, которая, как я думаю, до того принадлежала убитому за день до того в электричке бизнесмену Панарину. Ты уверена, что шкатулка не представляла особой ценности?
— Уверена, — сурово сказала Саша, ни на минуту не задумываясь. Шкатулка из красного дерева вдруг ожила в памяти, и она невольно дернула рукой, вспоминая, как пальцы гладили гладкие, лоснящиеся лаком бока. — Даже если она подлинная, больше двухсот… ну, трехсот тысяч она не стоила. И то с натяжкой. Максимум — сотня,
Никита, упорно отстаивая свою версию, сдаваться не желал и с надеждой спросил:
— А если шкатулка принадлежала какой-нибудь значимой личности? Царю, например?
Саша усмехнулась. Все-таки есть отрасли, в которых Шмелев был полным профаном, и это давало возможность снисходительно растолковывать ему все тонкости ее ремесла. По большому счету Саша уже давно не считала журналистику профессией, не без основания полагая, что все эти люди плавают по верхам, и даже Шмелев, проныра из проныр, болтался где-то рядышком, не удосуживаясь нырнуть поглубже, если этого не требовал материал. Вот и сейчас, уперевшись рогом в версию о мнимой ценности шкатулки, он явно хотел свернуть на авантюрную дорожку кладоискателя, выдав читателям захватывающий триллер о пропавших царских сокровищах.
— Я не заметила на ней имперских гербов. Никит, — спокойно объяснила Саша. — Чайные шкатулки мастерской Ружа в конце девятнадцатого, начале двадцатого веков были широко распространены. Практически, в каждом приличном доме имелась такая вещица. Это ширпотреб, доступный даже зажиточным купцам.
— Пусть так, — упрямо возразил он. — Но при обыске салона шкатулки не нашли. Ты сама сказала, что Лика о ней не вспомнила.
Саша развела руками.
— Коростылев мог ее продать в тот же день в обход Лики. Или унести из салона куда угодно. Не думаю, что Лика польстилась на вещь, которую потом еще и нужно куда-то пристроить, в то время, как у нее под руками были деньги и золото. Так что выброси из головы шкатулку. Я думаю, дело не в ней. И в вину Лики я не верю.
— У ментов какие-то улики есть, — отмахнулся Никита, но Саша, представив подругу в беде, произнесла срывающимся голосом.
— Возможно, Лика впуталась во что-то ужасное. К примеру, проболталась парню своему, а тот кому-то еще. Кто знает, может ее уже… того…
Лика, безалаберная, легкомысленная идиотка, вдруг предстала перед Сашиным взором мертвой, и от жалости к ней, а еще немного к самой себе Саша всхлипнула, в глубине души надеясь, что сейчас ее бросятся утешать. Мальчик Гриша на причитания не отреагировал, занятый колупанием в собственной кормушке, а вот Никита, давно уже не мальчик, бросился к Саше и стал обнимать, гладить по голове, как маленькую, шепча на ухо милые глупости, как в старые времена. И Саша сама не поняла, как вцепилась в Никиту, словно в спасательный круг, успев прошептать только:
— Я скучала…
После ничего уже не следовало говорить, да и не хотелось, потому что руки по привычке вцепились друг в друга, а пересохшие губы потянулись друг к другу. В животе потянулась и заворочалась позабытая сладкая истома предвкушения, безжалостно разрушенная дверным звонком. Саша испуганно отпрянула от Никиты, припомнив: он ждал другую, и эта другая сейчас стоит под дверями.
— Наплевать, — прошептал Никита и потянулся к Саше, но та отодвинулась, чувствуя себя несчастной дурой. Несколько мгновений Никита глядел на нее, а затем его губы зло дернулись в ответ на звонок. Резко встав
Саша поднялась, торопливо поправив одежду, и вышла навстречу неизбежности.
В прихожую ворвалась неизвестная блондиночка, пухленькая, хорошенькая, с глубокими ямочками на щеках и искристыми голубыми глазами. Никита стоял болван болваном, а блондинка повисла у него на шее и чмокнула в щеку, не замечая Саши.
— Привет, — прощебетала она. — А я так замерзла пока доехала, так замерзла. Наступила в лужу, сапог промочила, гляди… А грязь какая… Надо было Юльку попросить, чтоб отвезла, но у нее дела. А на такси чего тратиться, когда маршрутки ходят… А это кто?
Блондиночка уставилась на Сашу, недоумевающим взглядом. Та вежливо улыбнулась в ответ, с трудом сдерживая желание треснуть Шмелева по затылку чем-нибудь тяжелым.
— Я уже ухожу. Спасибо за новости, Никита, — сказала Саша.
Парочка новоявленных влюбленных молча глядели, как она натягивает сапоги и курточку, и выходит за дверь. И только когда Саша оказалась снаружи, Таня вторично поинтересовалась:
— Кто это?
У Никиты вновь зло дернулась губа, но он нашел в себе силы улыбнуться и безразлично ответить:
— Так, считай уже никто.
Глава 20
Глубокой ночью, под боком похрапывающего Сергея, Лика молча рыдала, стирая слезы уголком старой ватной подушки. Прежняя жизнь, обычная, серая и никчемная, теперь казалась невероятно привлекательной в своей ежедневной стабильности. Утренний подъем под мелодию из мобильного, душ и завтрак, три остановки на маршрутке, работа, скучная, до оскомины, под бдительным надзором старого козла, обед, беседа с клиентами, иногда довольно состоятельными, перед которыми хотелось вывернуться мясом наружу. Дорога домой, телевизор и свой парень под боком, хоть и не Брэд Питт, но вполне себе ничего. А затем — сон, и твердая уверенность, что так будет завтра, и послезавтра, и еще очень долго. Кто же мог подумать, что все оборвется вот так, окончательно и бесповоротно?
Коростылева Лика не жалела нисколечко. Себя постоянно, а пожилого антиквара — нет. По сути, он сам виноват в своих бедах. Почему не поделился? Да и вообще, мало ли ей пришлось от него вытерпеть?
На третьем курсе института Лика явилась к Коростылеву сдавать зачет. В кабинете его не оказалось, и заскучавшая Лика, проторчав в аудитории полчаса, обшарила карманы его пальто, даже не преследуя цели что-то стащить. В пальто нашлась коробочка, серенькая, невзрачная, а в ней — медальон, тоже так себе, вроде серебряный, с мелкими камушками. Услышав шаги приближающегося педагога, Лика метнулась прочь от вешалки и машинально сунула коробочку в карман.
Медальон, беспечно брошенный ей в тумбочку, оказался платиновым, а мелкие камушки, принятые ею за фианиты — бриллиантами. Именно это ей втолковал следователь, когда изящную безделушку увидели на подружке по общаге. Подруга без спроса взяла украшение и, нацепив его на шею, явилась на занятия к Коростылеву.
Вспоминать дальнейшее Лика не любила.
Коростылев ее простил, забрал заявление из участка и даже преподал ей несколько полезных уроков, научив разбираться в драгоценностях и иконописи. Этакий благородный жест, вот только благородства в старом хрыче не было ни на йоту. Забрать заявление он согласился только при условии долговой расписки.