Синий дым
Шрифт:
И почему - пятиконечная звезда? Простое совпадение или что-то более глубокое, имеющее затаенный смысл - знакомая звезда, горящая в морской пучине, в ином мире, который рядом, и тем не менее бесконечно далек... Ответишь ли ты когданибудь на этот вопрос, Уисс?
– Да, - услышала Нина свой собственный голос.
Уисс впервые за эту ночь заговорил с нею на пента-волне.
Он берег ее нервы, и Нина была ему благодарна. Даже после многих сеансов, после подробного анализа, который проводили они с Паном, после собственных
Ничего мистического в разговорах, разумеется, не было.
Да и разговора в прямом смысле не было: просто, наиболее яркие Образы, вызванные сознанием дельфина, глпотетическое биоизлучение переносило в сознание Нины. Если этим образам соответствовали какие-либо сходные человеческие понятия, они превращались в слова, звучащие как бы отдельно от собственных мыслей.
В теории все выглядело просто. А на практике... На практике получалось раздвоение личности.
А еще - собственный голос, звучащий где-то в тебе и отдельно от тебя, чужой и знакомый одновременно, голос, повторяющий слова с навязчивостью слуховой галлюцинации, вызывал чувство мутной жути, которое долго не проходило.
И вот сейчас, услышав короткое "да" в ответ на свой мысленный вопрос, она вся напряглась, но продолжения не было. Дельфин догадывался, как трудно дается человеку каждое слово их безмолвной беседы.
Непонятный обряд у камня продолжался. "Волшебная лампа", видимо, сделала все, что от нее требовалось, - кальмар притушил огни и фейерверочной ракетой скользнул куда-то вверх, растворившись в темноте. Зато звезда на камне достигла прожекторного накала, превратив ночь в подводный рассвет.
Полосу света перегородила тень. Вода искажала перспективу, и Нине показалось сначала, что рядом с камнем ковыляет уродливый головастый человечек. Но вот человечек приподнялся, повернулся боком, сверкнув узорчатой кольчугой цвета старой меди, и рука Нины невольно скользнула к поясу, где обычно висел импульс-пистолет.
Трехметровый осьминог, покачиваясь на толстенных боковых щупальцах и лениво щурясь, разглядывал гостей сонными глазами. Он был, видимо, очень стар, и большие желтые глаза-тарелки смотрели мудро и печально.
Уисс свистнул сердито и, кажется, не очень вежливо, потому что спрут раздраженно почернел, однако покорно заковылял к скале. Четыре мускулистых "руки" обвили вершину камня, четыре других заползли в едва заметные щели основания.
Гора мышц вздулась, наливаясь голубой кровью, и камень дрогнул. Он отвалился медленно и плавно, как бывает только под водой или во сне, и за ним открылся неширокий черный ход, ведущий в глубь рифа. Спрут протянул щупальце в проход, и там что-то тускло блеснуло.
Уисс шевельнул плавниками, приглашая Нину за собой.
Звезда постепенно гасла,
Нина вслед за Уиссом подплыла к проходу и остановилась, изумленная. В проходе была дверь! Тяжелая, решетчатая дверь из желтого металла, который Нина приняла сначала за медь, но потом сообразила, что медь в морской воде давно покрылась бы слоем окиси...
Дверь была широко распахнута. Нина, словно желая убедиться, что решетка - не обман зрения и не бред, медленно провела пальцами по толстым шероховатым прутьям грубой ковки, по неровным прочным заклепкам, по силуэту дельфина, умело вырубленного зубилом из целого куска листового золота... Все это сделано человеком, но когда, зачем и для кого?
Нина попробовала закрыть дверь, но она не поддавалась.
Золотой дельфин, наискось пересекая решетку, застыл навеки в длинном прыжке.
* * *
Академик Карагодский никак не мог уснуть в эту ночь.
Вернувшись к себе в каюту после традиционной вечерней прогулки по верхней палубе, он разделся, накинул на плечи пушистый лавсановый халат и долго стоял перед зеркальной стеной, разглядывая себя.
Из стеклянной глубины на него смотрел высокий плотный старик. Чрезмерная полнота, однако, не безобразила его: даже двойной подбородок и объемистый живот только подчеркивали весомость и значительность всей фигуры. Но в этой знакомой благополучной фигуре появилось что-то новое...
С некоторым замешательством вглядывался Карагодский в свои собственные глаза и не узнавал их. Изменился даже цвет, они отливали синевой. Беспощадные и молодые, они разглядывали академика с плохо скрытой неприязнью.
Нет, это уже слишком. Если собственное отражение начинает тебя так разглядывать, значит, дело плохо. На корабле сумасшедших, наверное, действует какое-то биополе, попав в зону которого, сам становишься сумасшедшим.
Странно, что он думает обо всем без горечи. Странно, что сознание своего морального поражения доставляет ему какую-то особую тревожную радость. Словно лопнул внутри годами зревший нарыв, принеся болъ и чувство облегчения....
Интересно, как он будет вести себя, вернувшись домой? Снова заседания, президиумы, дружба со Столыпиным, который держится в секретариате только потому, что глупые его боятся, а умным не хочется тратить нервы впустую. Или...
Карагодский поплотней запахнул халат и настежь открыл оба иллюминатора. Острый запах соли и шалфея защекотал ноздри. Полная луна плыла над морем, покачиваясь в темном небе, как детский шарик, который пустил когда-то на первомайской демонстрации маленький мальчик, которого звали Веня... Веня... Шесть лет... Красная площадь. Неужто тот самый шарик? Вернулся?