Синие ночи
Шрифт:
А сейчас?
Сейчас такое невозможно даже представить.
Заботиться о детях — значит в первую очередь не допускать подобного рода шалостей.
Мы, на чьи проказы взрослые смотрели сквозь пальцы, сами став родителями, стараемся держать детей под присмотром, «на коротком поводке». Помню статью в «Нью-Йорк таймс», написанную Джудит Шапиро (в ту пору бывшую ректором Барнард-колледжа), в которой она советовала родителям больше доверять детям, не пытаться решать за них все вопросы студенческой жизни. Там фигурировал отец, который ушел с работы на год, чтобы помочь дочери подготовить и разослать вступительные документы в университеты и колледжи. Там фигурировала мать, которая отправилась вместе с дочерью на встречу с деканом
«За тридцать пять тысяч долларов в год [48] вы вправе ожидать соответствующего сервиса», — сказал в интервью корреспонденту «Нью-Йорк таймс» Тамаре Левин руководитель службы по работе с родителями Северо-Восточного университета в Бостоне. Служба создана исключительно для взаимодействия с родителями, которые буквально осаждают университетскую администрацию. Несколькими годами раньше г-жа Левин опубликовала статью о том, как в американских университетах все менее явным становится конфликт поколений. Тогда она проинтервьюировала не только представителей администрации, но и самих студентов, и одна юная особа из Университета Джорджа Вашингтона призналась, что разговаривает с родителями по мобильному более трех тысяч минут в месяц. Похоже, родители заменяли ей все источники информации. «Когда мне надо, я звоню папе и спрашиваю: „Что там с курдами происходит?“ Проще же, чем где-то искать. Он кучу всего знает. Можно не перепроверять». Другая юная особа из Университета Джорджа Вашингтона и вовсе растерялась, когда у нее спросили, не слишком ли она злоупотребляет родительской любовью. «На то они и родители, — сказала юная особа № 2, — чтобы нам помогать. Это практически их работа».
48
Средняя стоимость обучения в частном университете США.
Мы убеждаем себя (и чем дальше, тем больше), что детям жизненно необходима наша поддержка. Держим руку на пульсе. (В смысле палец на кнопке мобильника — быстрый вызов их номера.) Проводим ревизию по скайпу. Отслеживаем перемещения. Требуем отвечать на каждый звонок, докладывать о малейших изменениях в планах. Свято верим, будто любая встреча без нашего ведома или присмотра грозит им невиданными опасностями. Оправдываем свое беспокойство терроризмом, твердим тревожно: «Не те теперь времена!», «Разве с нашим детством сравнить?», «То, что нам было можно, сейчас нельзя!»
Однако опасности подстерегали детей всегда.
Спросите у тех, чье детство пришлось на якобы счастливейшее десятилетие, названное уже в те годы «бумом послевоенного процветания». Новые автомобили. Новые электроприборы. Женщины в туфлях на высоких каблуках и нарядных передниках извлекают противни с печеньем из электропечей, сияющих темно-зеленой, золотой, горчичной, коричневой или желтовато-красной эмалью — цвета осени, вошедшие тогда в моду. Куда уж, казалось бы, безопаснее. А вы спросите у девочки, наткнувшейся среди этого буйства красок на черно-белые снимки из Хиросимы и Нагасаки; спросите у девочки, увидевшей снимки из немецких концлагерей.
«Мне надо про это знать».
Так сказала Кинтана, когда я однажды застала ее над альбомом фотографий из журнала «Лайф». Где она его раздобыла? Мы тогда еще жили в Малибу. Она сидела на своей кровати, укрывшись с головой покрывалом, потрясенная, судорожно сжимая в руке карманный фонарик.
Помню льняные занавески в бело-синюю клетку на окнах ее комнаты.
Помню, как они колыхались, когда она протягивала мне раскрытую книгу.
Разворот с фотографией Маргарет Бурк-Уайт [49]
49
Американский фотограф и фотожурналист.
Вот про что ей надо было знать.
Или спросите у девочки, которая чуть ли не весь 1946 год не смыкала по ночам глаз из страха повторить судьбу шестилетней Сьюзан Дегнан, похищенной 17 января того года из собственной спальни в Чикаго, расчлененной в раковине и по частям выброшенной в сточную канализацию на окраине города. Через шесть месяцев после исчезновения Сьюзан Дегнан был арестован и приговорен к пожизненному заключению семнадцатилетний второкурсник Чикагского университета Уильям Хайренс.
Или спросите у девочки, которая спустя девять лет после ареста Хайренса не пропускала ни одного сообщения о ходе поисков четырнадцатилетней Стефани Брайн, бесследно исчезнувшей по дороге домой из школы со стоянки гостиницы «Клермонт», куда она частенько сворачивала, срезая путь. Вся полиция Калифорнии была поднята на ноги и в итоге нашла девочку за сотни миль от дома в наскоро вырытой неглубокой могиле, высоко в горах, на границе со штатом Орегон. Через пять месяцев после исчезновения Стефани Брайн был арестован двадцатисемилетний студент экономического факультета Калифорнийского университета, которому было предъявлено обвинение в ее убийстве. Процесс по его делу продолжался около двух лет и завершился вынесением обвинительного приговора: студента казнили в газовой камере тюрьмы Сан-Квентин.
Поскольку события, связанные с исчезновением и гибелью Сьюзан Дегнан и Стефани Брайн, широко освещались жадными до сенсаций изданиями медиаимперии Хёрста [50] , недостатка в шокирующих подробностях не было. Смысл всех публикаций сводился к следующему: опасность подстерегает детей на каждом шагу. Быть ребенком — значит быть маленьким, слабым, неопытным, последним звеном в пищевой цепи. Нет такого ребенка, который не знал бы об этом.
Потому-то дети и звонят в Камарильо.
50
Уильям Хёрст (1863–1951) — отец скандальной журналистики и желтой прессы. На пике своего могущества, в 1930-х-1940 годах был владельцем двадцати пяти ежедневных газет, двадцати четырех еженедельных газет, двенадцати радиостанций и двух мировых агентств новостей.
Потому-то дети и звонят на киностудию «Двадцатый век Фокс».
«Разве это можно забыть? Мне было восемь, когда исчезла Стефани, но я уже умела читать, и каждый день — с первого до последнего дня — открывала „Окленд трибьюн“ [51] , чтобы узнать о ходе расследования, — говорится в одном из откликов на недавнюю статью о деле Стефани Брайн на популярном новостном сайте. — Правда, тайком от родителей: им казалось, что мне об этом знать слишком рано».
Взрослея, мы забываем о том, что так пугало нас в детстве.
51
Одна из газет медиаимперии Хёрста.
Привет, Кинтана. Сейчас я запру тебя в гараже.
С тех пор как мне стало пять, он перестал мне сниться.
Мне надо про это знать.
Был у нее в детстве еще один страх, о котором я узнала значительно позже. Она боялась, что Джон внезапно умрет и я останусь на ее попечении. Я на ее, а не наоборот.
Как она могла даже предположить такое?
Так я ставила вопрос прежде.
Теперь ставлю иначе.
А разве могла она что-нибудь другое предположить?