Синие берега

Цветов Яков Евсеевич

В темноте два голоса одновременно:

– Да?

– Есть!

– Давайте, ну влево, что ли, поразведайте. Время - час; если понадобится - немного больше.

Вано и Саша вмиг исчезли.

– Пилипенко.

– Я!

– Передай пулемет Петрусю Бульбе. Бульба! Взять пулемет.

– Понял.

– Ты, Пилипенко, подайся вправо. Те пошли влево, тебе вправо. Ясно? С Сянским.

– Самое с ним в разведку, - беззлобно хмыкнул Пилипенко.

– Конечно, нет, - поддакнул Сянский, обрадованный, что Пилипенко не считает его подходящим для разведки.
–

Конечно...

– Исполнять!

Андрей почувствовал, в нем закипала ярость. На войне все, что есть в человеке, становится особенно заметным, ничто не в состоянии он утаить. Особенно проступает дрянь, если он подлец. "Сянский дрянь, определенно". А почему, собственно?
– спохватился.
– Почему?.. Он просто борется за свою жизнь, ничего другого у него нет, как у всех на войне. "Все равно, дрянь".

Андрей напряженно ожидал: что выведают разведчики?..

Пилипенко с Сянским возвратились скоро, через три четверти часа. В лесу, неподалеку, обнаружили хутор.

– В крайней хате огонек, прикрытый рядниной на окне, - сообщил Пилипенко.

– А-а, огонек, - подтвердил Сянский.

– Прислушались: голосов никаких, - додал Пилипенко.
– Баба только чего-то торочит...

Подумав, Андрей сказал:

– Семен, жди Вано и Сашу. Может, и те вернутся с чем-нибудь. Я с Пилипенко пойду. Надо ориентироваться, если удастся. В случае опасности дам красный сигнал.

Ели, сдвинувшись, сплелись ветвями и стояли сплошной стеной, Андрей и Пилипенко продирались сквозь сбившийся лапник. Потом стена немного разомкнулась, и они увидели слабую искорку света. Пошли на искорку. Возле хаты убавили шаг. Вслушались. Тихо, так тихо, даже страшно стало.

Андрей не решался сразу входить в хату. "Обойдем хутор. Немцам, ясное дело, делать здесь нечего. Но, может быть, надумали переночевать, тоже рассчитывая на глухомань. Обойдем вокруг хат. Если немцы, чем-нибудь да выдадут себя..."

В хатах ни звука - в них продолжалась тишина леса. Вернулись к хате с искоркой в окне. Еще постояли. Андрей постучался. Никакого отзвука. Только огонек погас. Подождали. Андрей опять постучался. Он насторожился: за спиной, сбоку, шорох.

– Пилипенко, - шепотом позвал.

Пилипенко бесшумно отделился от Андрея.

– Лошадь хрумкает, - сказал, вернувшись.
– В сарае.

Андрей настойчиво стучался в окно, в дверь. Ответа не было. "Не пуста же хата, свет-то горел..." Сильным ударом ноги растворил дверь.

Густо запахло хлебом и молоком.

– Есть кто?
– бросил в теплую темноту комнаты, держа автомат наперевес.

– Есть, а как же!
– хриплый голос, старавшийся звучать спокойно, безбоязненно.

– Что ж не открываете? Запор на двери плевый, дунь и - ладно.

– Запор плевый, - согласился хриплый голос.
– Он и нужен плевый. Шо трапиться, дверь готова и - на волю.
– Чиркнул спичкой.
– Почекайте, лампу засветю.

Тощий дымный свет керосиновой лампы не одолел всего мрака, наполнившего комнату. Андрей увидел кряжистого мужчину лет сорока, с вислыми черными

усами, с кустистыми и сросшимися над переносицей бровями, и потому казавшегося сердитым. Может быть, человек этот и был сердитым, но перед ним - вооруженный командир и здоровенный боец. На Андрея смотрели маленькие табачного цвета глаза, как два круглых нулика, и в них темная пустота. Усатый человек стоял прямо, в такой противоестественной позе, будто сквозь него продет железный шест и тело перестало быть гибким, податливым. Секунды две лицо усача, словно камень, ничего не выражало. И вдруг ожило, как бы зажженное изнутри, вспыхнуло, все в нем задвигалось искривленные, глубокие морщины на лбу, губы, подбородок; щеки меняли цвет, то багровели, то бледнели: лицо изображало какое-то несобранное движение всех его черт.

– Почтеньице!
– Изо рта его кисло пахнуло борщом.

Андрею не понравился этот усач. Он оглядел комнату. Все расставлено на свои места, все в таком безупречном порядке, что показалась комната нереальной, Андрей уже привык к другому. Тени вещей едва умещались на полу, на стене.

Он посмотрел на усача в упор. Тот отводил глаза - не мог выдержать его взгляда, и в этом сказывалось чувство какой-то вины.

– Слушай, друг, что это ты, а?
– насупился Андрей.
– В глаза смотреть не хочешь? Не сглажу, не ведьма.

– Да что вы, - раскинул руки усач.
– Радый я вам, свои же!
– И радостное выражение заняло все его лицо.

– А свой ли ты нам, докажешь, - сел Андрей на табурет.

– Докажу, докажу, а як же!

Пилипенко вынул из кармана фонарик, вышел в сени: осмотреться не мешает.

– Товарищ лейтенант, - позвал он Андрея.

В сенях, в углу, была навалена куча красноармейских сапог. Ого! Ого!

– Это что у тебя - склад, магазин?
– понял все Андрей. Он едва сдерживал себя.

– Та шо вы, товарищ командир!
– проговорил усач, запинаясь. Лицо сразу изменилось, стало холодным, застывшим, будто жизнь покинула его. Тут, километров с двадцать, у Холодного яра, поле перед яром большое, так бой был, ой и бой был, так там стилько побили нашего брату, стилько побили! Страх божий... Я и запряг коняку, поихав та подибрав чоботы. Дарма б загинули, - растопырил усач пальцы, убеждая в разумности своего поступка. Андрей увидел, что пальцы у того короткие, волосатые. Усач добродушно склонил голову набок: - Може вам треба, берить, будь ласка.

– Сволочь ты!
– Пилипенко забылся и схватил усача за ворот рубашки, приблизил его к своему лицу и широко впился в него глазами. Тот, не выдержав пристального взгляда, закрыл глаза, и Пилипенко смотрел, как дергались опущенные веки усача.

– Ой, шо ж вы робете, братику!
– взмолился крикливый голос. Андрей увидел у печи расплывшуюся женщину, потрясенно обхватившую руками голову. Поза эта должна была вызвать жалость, и покорность изображала эта поза, и беспомощность.
– Шо ж вы робете?..
– Цветастая кофта широко раздвинулась на груди, а Андрей увидел золотой крестик. "Очевидный ордер в рай", хмуро усмехнулся.