Шрифт:
Свеча, которую Нина сжимала в дрожащих пальцах, никак не хотела разгораться по-настоящему. Крошечный огонёк вспыхивал на пару мгновений, а потом свеча трещала, дымила и снова гасла.
Неугодна Богу, – с горечью подумала женщина.
Впрочем, могло ли быть иначе?
За пятьдесят с лишним лет за её плечами скопилось слишком много грехов. Главный из них –
Нина поставила едва горевшую свечу на канун, быстро пробормотала про себя простенькую молитву за упокой душ родителей и двинулась дальше, к иконам, у которых хотела поставить свечи за здоровье сына и внучек.
Бессмысленная и бесполезная штука эти свечи.
В глубине души Нина не верила, что они могут хоть как-то помочь её мальчику, но минуты, проведённые в церкви, дарили ощущение покоя, поэтому она приходила сюда снова и снова.
Новая свеча, которую женщина пыталась зажечь, тоже дымила, но не горела.
– Пошло всё к чёрту! – пробормотала она себе под нос.
И в тот же миг за её спиной раздался хриплый, прокуренный, но весёлый мужской голос:
– Ба-а-а-а! Какие люди! Синица!
Свеча погасла.
Нина не слышала это своё прозвище очень, очень давно.
Она обернулась и вгляделась в лицо говорившего.
– Витёк? – неуверенно сказала Нина.
Она не видела никого из своих прежних друзей уже лет десять – с тех пор, как отставила в сторону последнюю в своей жизни рюмку с вонючей брагой. Витёк же, судя по всему, пить не переставал. Он выглядел ужасно – замызганная куртка, грязные, потёртые штаны, сальные седые волосы, многодневная щетина на синюшном, изрезанном глубокими морщинами лице.
На долю секунды Нина почувствовала гордость за то, что она смогла.
Редкое ощущение.
В последние годы она вообще почти никогда не ощущала эмоции.
Все яркие краски, вся радость жизни исчезли, как только она бросила пить и вместо почти постоянного ежедневного алкогольного угара погрузилась в неизбывное ощущение собственной вины. Но она понимала, что другого пути у неё нет.
Десять лет назад она встретила мужчину – честного, достойного – который отчего-то решил, что разбитная продавщица с выбитым
В общем, эта влюблённость была запоздалым, наивным, безответным, и от того вдвойне смешным чувством.
Она не верила, что Иван испытывает к ней что-то похожее. Скорее всего, он просто искал удобную женщину для жизни, но Нину это не волновало. Она вдруг решила, что всё изменится. Что она начнёт всё сначала. Что – чем чёрт не шутит? – сможет даже наладить отношения с сыном. Первый год она прошла на стиснутых зубах. Ночами хотелось выть и грызть подушку. Но Иван был рядом, и она справилась. Года через полтора стало полегче, через три почти совсем отпустило, и Нина стала почти нормальным человеком. Как все.
Сын, конечно, не вернулся. Он не приезжал и даже не звонил, и Нина его не винила. Простить то, что она натворила, не смог бы даже святой.
К счастью, она, хоть и совсем немного, но знала о жизни сына. Внучатый племянник её соседки работал там же, где и он, и изредка, возвращаясь в родной городок, привозил новости. Нина знала, что сын хорошо устроен, женат, есть дочки… Но надежды хоть когда-то увидеть внучек не было.
Она принимала это спокойно.
Не заслужила.
Пусть сын живёт спокойно, без оглядки на непутёвую мать…
– Синица? Ты иль не ты? – всё так же радостно спросил Витёк, и Нина поняла, что он пьян.
Поняла, и неожиданно остро позавидовала тому веселью и беззаботности, которое исходило от бывшего собутыльника
– Я, – сухо ответила она.
– А что как неродная? – громко, обиженно сказал Витёк.
Стоящая у соседней иконы сухонькая старушка в чёрном платке обернулась на его голос и шикнула.
Конец ознакомительного фрагмента.