Сингомэйкеры
Шрифт:
– Евгений, уверяю вас, все продумано. Вам не случайно… э-э… дали понять, что это мы уже проходили.
– Но, может быть, – возразил я, – не нашли решения?
Он покачал головой.
– За пять лет нашли бы. Дело в другом…
– В чем?
Вопрос сорвался с языка прежде, чем я его прикусил, неприлично вот так требовать ответа. По губам Глеба Модестовича пробежала одобрительная улыбка, мол, давай, Цибульский, выкручивайся, а тот развел руками.
– Евгений, пока прошу только поверить. Вы поднимаетесь по ступенькам служебной лестницы так быстро,
Он сделал паузу, глядя мне в глаза строго и значительно, а Жуков, менее склонный к драматургии, досказал простым языком улицы:
– Скоро, Евгений, все узнаете. Просто не сорвитесь раньше.
Я вышел из кабинета Глеба Модестовича на подгибающихся ногах. В лицо пахнуло свежестью из распахнутого окна, я подставил лицо ветерку и ощутил, что капельки влаги на лбу превращаются в пар.
Ни фига себе, поворот. Ожидал всего: непонимания, недостатка средств на такую титаническую программу, невозможности выделить на разработку множество людей, – ко всему был готов и запасся контраргументами, но вот такого, мол, то, что вы сейчас рассматриваете, дорогой Женечка, мы уже давно прожевали и выкакали… нет, этого не предусмотрел.
С какими покровительственными усмешками рассматривали меня свысока! Мол, мы все это давно прошли, а вот оно только-только вышло на эту тропку, зеленое, как молодой лягушонок, таращит глаза в удивлении и спешит сообщить о своих открытиях.
Черт, опозорился так, что спина горит, будто отхлестали плетью. Уже начал гордиться, что вот я какая круть, судьбами народов кручу-верчу, а на самом деле – нуб из нубов. Со мной даже не разговаривают всерьез. Только что по головке не погладили! Но сказали ясно: иди, мальчик, играйся в своей песочнице. Вот когда подрастешь…
Страх накатил внезапно, я зябко передернул плечами, еще не понимая, в чем дело, потом сообразил, что только на мгновение допустил мысль о настоящем могуществе этих людей, и уже это обрушило весь Ледовитый океан на голову. Уже сейчас я меняю взгляды, устои и даже стремления как отдельных слоев общества, так и целых народов. А кто там… на вершине?
В коридоре меня нагнали двое из новеньких сотрудников, Чернов и Уваров, я слышал топот, но оборачиваться не стал, а Чернов забежал вперед и сказал просяще:
– Евгений Валентинович, нам спущен план снизить напряженность среди молодежных групп Москвы на три процента, а мы набрали только два с половиной!
– И что? – огрызнулся я, еще чувствуя унижение от разговора с более продвинутыми, чем я, товарищами по организации.
Уваров молчал и смотрел на меня с надеждой, а Чернов сказал заискивающе:
– Говорят, вы просто гений по молниеносному придумыванию вариантов!
– Ну да, – сказал я саркастически, – только эти варианты чаще бьют меня по морде…
– Ну, а сейчас ударят нас, – сказал он с готовностью.
Я пожал плечами.
– Ладно, попробуйте пропихнуть законопроект насчет снижения возрастного ценза для голосования.
Чернов удивился:
– Куда уж снижать, если сейчас шестнадцатилетние сопляки уже решают, кому быть
– А что шестнадцатилетние? Сейчас и двадцатилетние такие же… ну, пусть не круглые идиоты, но пока еще у них нет мудрости и опыта, чтобы понимать, что для страны лучше, а что хуже.
– Так зачем же?
– Тинейджеры полагают, – объяснил я, – что все уже знают и что судить могут обо всем. Мол, ума и мудрости уже хватает. Не будем спорить, подтвердим! Зато у них накал политических страстей снизится… дай-ка подсчитаю… ага, на целых два с половиной процента!
Чернов спросил с недоверием и надеждой:
– Так много?
– Проверь, – предложил я.
Он покачал головой.
– Нет-нет, верю. Говорят, ваша интуиция точнее любых расчетов. Что ж, иногда и полпроцента спасают от социального взрыва, а два с половиной… гм…
А Уваров сказал осторожно:
– Возрастной ценз и так весьма низок, вы абсолютно правы. Не вызовет ли это негативную реакцию в обществе? Будет похоже на карикатуру, если на избирательные участки придут четырнадцатилетние молокососы.
Они смотрели все-таки с надеждой, как на спасителя.
– Во-первых, – объяснил я, – как я уже сказал, сами молокососы уверены, что могут даже править страной, а не только правильно выбирать президента. Во-вторых, я заготовил доводы о все более раннем созревании европейцев. Даже в школу идут не с семи-восьми лет, как раньше, а уже с пяти. Трахаться начинают тоже не с восемнадцати, а уже в средних классах школы, а самое главное… это в-третьих, что всем такие вопросы по фигу, мир сейчас сходит с ума: до чемпионата мира по футболу всего-навсего полтора месяца! Все страсти кипят только из-за футбола. Сейчас можно в любой стране провести любой закон. Вообще приходи и бери всех голыми руками…
Чернов задумался, а Уваров заговорил торопливо:
– Евгений Валентинович, вы абсолютно правы. Законопроект сработает, если его пропихнуть. Большое… нет, просто огромнейшее спасибо! Вы просто спасли наши шкуры.
– Спасибо, – сказал и Чернов.
Из офиса я вышел на этот раз с чувством, как говорят, глубокого удовлетворения. Во всяком случае, настроение улучшилось весьма и весьма. Правда, когда пересекал тротуар от подъезда к моему припаркованному авто, ощутил, что насчет удовлетворения еще в одной области я весьма отстал, задолжал своему холимому ныне организму.
Жара, мясной обед со специями, снова в эту жару – так вот-вот взорвусь от переполнения гормонами, если не испытаю это самое чувство глубокого удовлетворения.
Из норы метро с потоком прибывших пассажиров вынырнула и хорошенькая девушка с чистым одухотворенным лицом, почти без косметики, с крохотной красной сумочкой через плечо.
На ходу взглянула на часики, а я и так знаю, что без десяти минут восемь, в это время обычно назначают свидание у памятника Пушкину, а она не рассчитала и прибыла чуть раньше, такое бывает, если, кроме метро, добираешься еще и на автобусе или троллейбусе,