Синдзю
Шрифт:
Отец сидел у пылающей жаровни, закутавшись в толстое одеяло. Мать держала у его рта тряпку. Отец прерывисто, с хрипом вздохнул и снова закашлялся. Мать успокаивающе поцокала языком. Свободной рукой она натянула конец одеяла на край жаровни, чтобы тепло добралось до мужа. Свет масляного светильника на полу подчеркивал страдальческие морщины на изможденном лице старика.
— Ото-сан!
Родители одновременно повернулись к Сано. Кашель смолк.
— Ото-сан, почему вы не сообщили, что больны? — Сано устроился на коленях подле отца.
Старик с закрытыми глазами
Ответила мать:
— Он не хотел тревожить тебя, Исиро-тян. Да и сегодня ему намного лучше. Скоро он поправится.
Голос и улыбка были безмятежными, но в суровых глазах проступала правда. Увидев на тряпке кровь, мать поспешно спрятала ее под складками кимоно.
— Он показывался доктору? — Жалость к матери почти затмила собственную скорбь Сано.
— Никаких докторов, — проскрежетал отец и закашлялся — к счастью, на этот раз ненадолго. — Уже поздно. Давайте поедим. Ома-э, наш сын не должен уходить голодным.
Мать послушно поднялась и удалилась.
С болью в сердце Сано отметил еще одну зловещую перемену в отце. Раньше старик часто советовался с врачами и пробовал их снадобья, ходил к предсказателям будущего, выясняя, сколько ему осталось жить, обращался и к синтоистским и буддистским монахам, чтобы те в молитвах убедили богов продлить ему годы. Теперь отец принимал болезнь и ее неизбежный результат со стоической отстраненностью. Глаза Сано наполнились горячими слезами. Не желая огорчать родителей, он спрятал лицо во влажную умывальную салфетку, которую подала подоспевшая мать. Не поднял он голову и тогда, когда мать слегка погладила его по руке.
Хана принесла подносы с ужином. Сано и отец ели молча, соблюдая традиционное правило. Сано поразило, как мало стал есть отец и как медленно. Парочка ложек супа, кусочек консервированной редьки, несколько волокон рыбы, крошечный глоток чая. Мать, которая обычно закармливала Сано, на сей раз сосредоточилась на муже в тщетных попытках заставить его съесть побольше. Сано решил поднять тему врачей снова.
Но когда подносы убрали и принесли курительные принадлежнооти, отец заговорил совсем о другом.
— Я нашел для тебя невесту, Исиро, — сказал он. — Это Икэда Акико, ей девятнадцать лет, за ней приданое в четыре сотни рё.
На лице у Сано не дрогнул ни один мускул. Отец делал от его имени предложения только дочерям богатых самураев и, естественно, получал отказ. Именно поэтому Сано в свои тридцать лет остался несчастным холостяком. Он не хотел перечить отцу, но мысль о том, что грядет очередное унижение, просто убивала.
— Положение Икэда намного выше нашего, ото-сан. Вряд ли они захотят меня в качестве зятя.
— Чепуха! — Восклицание вызвало у отца приступ кашля. — Наш посредник пошлет им подарки и организует миаи. Я уверен, они согласятся. Особенно теперь, когда ты стал ёрики.
«Ёрики или нет, — подумал Сано, — все равно ничего не получится. Скорее всего Икэда вернут подарки с посыльным».
— Да, ото-сан, — согласился Сано, опасаясь, что отец не выдержит спора.
Удовлетворенный, старик взял трубку.
— У тебя
Сано решил не рассказывать ни о выговоре, полученном от судьи Огю, ни о тайном расследовании, ни о враждебности коллег. Вместе этого он описал служебный кабинет и номер в офицерской гостинице, перечислил свои обязанности. Он говорил сдержанно, чтобы не показалось, будто он приукрашивает.
Наградой ему была гордость, вспыхнувшая в отцовских глазах. Старик немного выпрямился, и Сано увидел воина, который некогда един выступал против целой толпы самураев в учебных боях на мечах.
— Если будешь служить честно и верно, — наставительно произнес отец, — и то ты никогда не станешь ронином.
«В отличие от меня» — имелось в виду.
Сорок лет назад третий сегун из клана Токугава, Иэмицу, конфисковал земли Кии, вынудив семью Сано и остальных вассалов правителя перебиваться в одиночку. Отец так никогда и не оправился от удара. Утратив господина, он лишился источников существования и наследственного статуса. Правда, он не превратился в бандита или мятежника. Вместо этого он основал школу и стал тихо жить, излечивая позор и горе утраты.
Еще мальчишкой Сано услышал о заговоре четырехсот ронинов, пытавшихся свергнуть бакуфу и обрести прежнее благополучие, но не слишком верил в это. Все ронины, полагал он, строгие, законопослушные люди; как отец, они заботятся лишь о том, чтобы сыновья были счастливее их. Повзрослев, он узнал, что в стране существует подспудное недовольство, что Токугава расплодили шпионов, стремясь загодя пресекать мятежи бесхозных самураев.
Сано почувствовал укол совести, вообразив реакцию отца на известие, что его сын ослушался приказа господина, пошел на риск бесчестья и увольнения.
Одновременно в Сано зародился гнев. Разве не отец, хотя и не преднамеренно, воспитал у него пытливость исследователя, которая ставит под угрозу его будущее? Разве не отец отправил его в монастырскую школу учиться каллиграфии, постигать математику, право, историю, политическую науку и китайскую классическую литературу в дополнение к военным искусствам, которые он освоил дома и ненужные в мирное время, воцарившееся в стране? Монахи научили Сано думать, как теперь ему слепо подчиняться приказам на хваленой правительственной службе?!
— Ты стоишь на пути к славе. Я могу покинуть этот мир со спокойной душой, — тихо, словно самому себе, сказал отец.
Гнев испарился. Осталось чувство вины. Отец, понял Сано, перебарывал болезнь ровно столько, сколько нужно: он увидел, что сын хорошо устроен. Больше за жизнь держаться незачем. Да и не может Сано поставить под угрозу положение, за которое из последних сил боролся отец. Не имеет права идти по пути, ведущему к разногласиям с теми, от кого зависит исполнение отцовской мечты. Бог с ним, с расследованием. Истина и справедливость не воскресят Нориёси и Юкико. Да и Сано не будет счастлив, если нарушит сыновний долг.