Синдикат киллеров
Шрифт:
— Отпусти ее! — приказал Никольский.
— Пошел ты! — отозвался Барон и приставил к виску Ирины пистолет.
Стрелять в него было нельзя. Грязнов маялся, но молчал.
— Всем бросить оружие! — крикнул Барон. — Иначе я ее убью! Слышите? Считаю до трех — раз, два...
Слава демонстративно швырнул пистолет на пол.
— А ты, Турецкий! Не слыхал?
Саша
— Слушайте меня вы все! Ты, — Барон ткнул стволом в Никольского, — дерьмо, тряпка, ты обещал мне... Я имел шанс! Теперь его нет, и мне наплевать, что они с тобой сделают! Понял, шкура поганая? Пусть они тебе зеленкой лоб мажут, но меня легавые не возьмут!
Раздались быстрые шаги, и в помещение вбежал Кашин.
— Брось пушку, Арсеньич! — тут же закричал Барон. — Иначе ее приговорю! Ну!
Но Кашин раскрыл куртку, показывая, что у него ничего нет, и поднял руки.
— Стойте где стоите. А я ухожу. И ее беру с собой. Одно движение — стреляю. Мне терять нечего. Живым не возьмете!
Барон, утаскивая за собой беспомощную Ирину, рот которой был залеплен пластырем, а руки сзади скованы наручниками, стал продвигаться вдоль стены в дальний конец, зала, где за прозрачной перегородкой темнело отверстие трубы с откинутой крышкой люка
Все беспомощно застыли, словно в оцепенении, глядя на эту противоестественную сцену. Прозрачная стена разъехалась перед Бароном, и он шагнул вместе с Ириной за этот невидимый порог.
— Арсеньич! — крикнул Никольский.
Кашин вдруг плавным движением повел рукой,
и через миг на головы Барона и Ирины с потолка хлынул водопад. Неожиданный удар водной массы сбил их обоих с ног. Но водопад остановился так же мгновенно, как и возник. И сейчас же раздались оглушающие звуки выстрелов.
Держа револьвер обеими вытянутыми руками, Арсеньич всаживал в дергающееся тело Барона пулю за пулей, пока не опустел барабан. И только тогда бессильно опустил руки.
Турецкий кинулся к Ирине, лежащей ничком в луже воды. Поднял голову, сорвал рывком пластырь с лица и поднял ее на ноги. Но потрясение и удар воды были слишком сильны для нее, и она не могла стоять.
Слава вывернул карманы Барона, отыскал ключ от наручников, сунул в карман Турецкому его пистолет, снял с Ирины наручники и, подхватив ее на руки, понес к винтовой лестнице. Голова ее беспомощно свисала, а длинные пепельные волосы плавно раскачивались в такт его шагам.
Турецкий, наконец, повернулся к Никольскому и Кашину.
Кашин, держа за ствол свой револьвер, протянул его Турецкому и сказал:
— У меня есть разрешение...
— Я
Вот теперь бригада сыщиков приступила к обыску, имея впереди самые невероятные перспективы.
Никольский полностью отрешился от окружающих и впал в прострацию, будто последние действия полностью лишили его остатка сил. По просьбе Турецкого Кашин показал Моисееву, как пользоваться пультом Никольского. Предупредил только: упаси Боже тронуть хотя бы одну кнопку в торце, возле закрепленной цепочки. На вопрос — почему? — ответил незатейливо:
— Взлетит все, к чертовой матери! Охнуть не успеете...
— А зачем все это надо было придумывать? — спросил Моисеев.
Кашин пожал плечами.
— Наверное, затем же, зачем и птица летает...
Вскоре стали поступать первые сообщения: обнаружен весьма впечатляющий склад оружия — пистолеты, автоматы Калашникова, пулеметы непонятной конструкции... много боеприпасов... приборы ночного видения... приборы, назначение которых непонятно... медицинское оборудование... склад продуктов...
Турецкий давал указания.
— Семен Семенович, вызывай из местного ОВД подкрепление с транспортом, оружие погрузить и — в Москву. Чего не знаем, пока не трогайте, вдруг это какая-нибудь атомная бомба. Теперь тут всего можно ожидать... Давайте закрывайте все оставшееся и опечатывайте... Всех лишних — долой, поставить охрану.
Никольский сидел в кабинете на полукруглом любимом своем диване. За его спиной разноцветными елочными огнями сверкал открытый бар. Из бутылки «Абсолюта» он налил полный бокал смородиновой водки и стал пить мелкими судорожными глотками.
Арсеньич с убитым видом бродил по кабинету, смотрел на дрожащие пальцы Жени.
Все рухнуло — вмиг и до основания. Все! Ничего не осталось: ни мечты, ни смешных придуманных законов, ни беззаботного веселья, ни жаркого запаха душноватой сосновой хвои. В кабинете пахло лишь пороховым дымом.
— Арсеньич, сядь, пожалуйста, рядом... — хрипло сказал Никольский.
Кашин подошел, боком присел на диван.
— Давай, дружок, в последний раз, как... сто лет назад, как было когда-то... Каждый себе наливает сам. В свой стакан. И свою судьбу...
Арсеньич достал бутылку «Бифитера», привычно механически смешал джин с тоникам, кинул дольку лимона и кусочек льда, покачал свой бокал в пальцах.
— Прости меня, — Никольский легонько коснулся его бокала своим. — Я все сам разрушил... Все поломал своими руками.