Симулятор. Задача: выжить

Сертаков Виталий Владимирович

Это говорю я, врач.

Впрочем, буду последователен. Деду я обещал вести летопись последовательно, не забегая вперед.

Генерал Томченко, оказывается, к Катиному отцу захаживал, выпивали вместе, и видел сейф с охотничьими ружьями, целую коллекцию видел. Только он знал, как отыскать потайную оружейную. Якобы дверь скрыта за мебелью, хе. Конспирация... На Березовой ребята переворошили все дома, но ничего подходящего не нашли. А Томченко все время напирал на необходимость вооружиться.

Так что Катеньку мы спасали попутно. Молодые

захватили ломики, чтобы вскрыть сейф. Генерал, как бы в шутку, спросил Нильса, выдаст ли тот лицензию на ношение. Раду расшумелся, что все взрослые мужчины должны носить оружие. Короче, у них составился клан, или скорее — заговор. Еще участие принимал Валя, вахтер наш, и дагестанец этот седой, шабашник. Муслим, кажется. Но Муслим остался прикрывать Деда. Вернее сказать — не Деда, а воду, на которую могли покуситься беспринципные товарищи. Стратеги, хе...

Кстати, кто мне внятно пояснит, что есть беспринципность в нашем случае? Беспринципность — это когда пьешь ничейную газировку, украденную из чужой дачи? А кто тогда человек с принципами, кто тогда эпохально честен? Тот, кто последнюю воду раздаст старушкам, а сам протянет ноги? Есть о чем поразмышлять, однако. Принципы, честь и совесть — милейшие понятия, но для иной системы координат. В новой системе координат мужчинам нужны ружья, хе...

О девочке на коляске никто не вспоминал.

Мне после уже рассказал сам Нильс, когда раненый лежал. Наверное, его совесть замучила, а исповедоваться было некому. Он посмеялся еще, хотя больно смеяться было, что, мол, гордыня обуяла, партию составить хотел. Составил партию, молодца!

Обхохочешься, я вам скажу! Генерал и сторож Валя не хотели иметь дело ни с Муслимом, ни с Раду. Томченко чуть ли не зубами скрипел. Он уговаривал Нильса, что приезжим шабашникам доверять нельзя. Тогда Нильс генералу сказал: «А я тоже приезжий, что теперь? Честные люди только у вас в квартире водятся?» Генерал приосанился, штаны пижамные подтянул и говорит: «Уж в моей квартире-то все честные, слово офицера!» На «слово офицера» и Нильс, и Валя засмеялись, а Валя сказал так: «Про покойников негоже говорить плохо, но я бы с вашим приятелем — прокурором в одном поле не присел!»...

— Вообще-то я молдаванам этим тоже ни на грош не верю, — запел новую песню Валентин. — Напустили их в поселок... Тут и кражи случались, и всякое...

Мне было странно, что генерал цеплял Раду. Он ведь солдат. Я сам солдат, я не улавливаю разницы. Я сказал им: «Ребята, я разрезал несколько сот, а может быть, тысячу человек. Разрезал вдоль и поперек, я это умею, дьявол вас побери! И никто, слышите — ни один не имел внутри квадратное сердце или шестеренку вместо желудка! Дьявол вас побери, все они, тысячи, были внутри одинаковые, белые, черные и желтые, афганцы, хохлы и чечены, хе...»

Молдаванин только пыхтел, как буксир под парами, но помалкивал. Я подобный типаж давно изучил. Он действительно напоминает паровой котел. Огромный такой, добрый, с

клешнями-руками, и беззащитный. Таких вечно обсчитывают, таким недодают зарплату и считают недотепами, но.

Но в какой-то момент котел может не выдержать давления, и тогда — берегись! Лопнет и всех раскидает...

Одним словом, кое-как экспедицию собрали, хотя идти следовало совсем в другую сторону. В результате мы потеряли еще один день. И не одну жизнь, но разве мы умеем ценить чужие жизни?..

Мы не подобрали, мы купили старые ружья. Да уж цена оказалась высокая... На Сосновой нам встретилось такое, что у самых смелых разом пропало желание поодиночке бежать на станцию. Зря мы не взяли с собой Комарова. Первые четверть часа мы крались вдоль заборов и никого не приметили, пока не добрались до проулка, ведущего к Сосновой аллее.

В проулке, в двух шагах от Катиного дома, мы нашли оторванную ногу. Вначале одну ногу, потом еще и еще.

Маленькие ноги. Не совсем маленькие, но детские. В шлепанцах и сандаликах.

У жены генерала застучали зубы, а я ничего особенного не почувствовал. Конечно, разве хирург способен чувствовать чужую боль? Я глядел на ноги с какой-то странной пустотой в голове, без страха, без паники, а словно бы вспоминал что-то важное, подходящее к моменту. Мужики озирались во все стороны, Валентина буквально колотило; его ружье так и плясало. Я смотрел на ножки и думал, что, не дай бог, Валя пальнет. По нам же и попадет.

Но стрелять было некуда. Слева — глухой забор и справа, а впереди — поваленные ворота, за воротами — красивый кирпичный особнячок. Я силился и не мог припомнить, кто же из соседей тут жил. Слишком многое поменялось вокруг, стерся привычный ландшафт…

Что-то там было не так, в особнячке, я не разобрался. Просто отметил некоторую неправильность и отключился, полно других дел наметилось, поскольку. Десятка полтора детских ножек валялись впереди, прямо у нас на пути, на блестящем покрывале паркета. Кровь из них почти не вылилась, и мухи не кружили. Милое дело...

Нам необходимо было пройти именно здесь. Слева и справа серые минареты вгрызались в Сосновую аллею, нависая черными тенями на фоне фиолетового неба. Только здесь оставался нетронутым узкий проезд. Надо было решиться и пойти между валяющихся как попало детских ног. Я различал на ножках мелкие царапины, родинки и белые квадратики пластыря.

Валентин перегнулся пополам, его рвало желчью. Жена генерала пряталась за мужнюю спину; ее зубы стучали с таким звуком, словно поблизости работала газонокосилка. Я даже не сразу сообразил, что же так стучит. Раду шевелил белыми губами; то ли молился, то ли богохульствовал. До дома прокурора нам оставалось совсем немножко, от силы стометровка. Наконец генерал каким-то образом успокоил супругу. В бурлящей тишине раздавалось лишь сиплое дыхание. Если не дышать, слышно, как тихонько бурлит из леса; мы живем на крышке бутыли с газировкой, хе.