Симфония

Махмудов Эмин

В больнице принимал его я. И невольно заинтересовался.

Он был чем-то похож на древнего полководца. Высокий, широкоплечий, седобородый. Белоснежная чалма надвинута на высокий и гордый лоб. А лицо поблекло, покрылось морщинами. Не теми резкими благородными морщинами, что напоминают шрамы, а мелкими, стариковскими. Но я почему-то решил, что это не от возраста, а от долгой мучительной боли.

Века были опущены. Больной стонал и иногда судорожными движениями хватался за голову. Я спросил его имя и не получил ответа. Видимо,

вопросов он не слышал.

Прежде чем ставить диагноз, нужно было сделать снимок.

Наконец рентгенограмма готова. Вместе с Робертсоном я внимательно изучаю ее. Узкий палец профессора упирается в белое пятно на снимке.

– Больше месяца не проживет, - говорит он негромко.-Яма[ Я м а - бог загробного мира. ] стережет его дорогу.

Конечно, я понял. И все-таки возразил: - Может быть, опухоль не злокачественная?

– За последние тридцать лет я ни разу не ошибся.

– А если попробовать гаммаизлучение?

Осторожно стряхнув пепел с сигары, он пожал плечами.

– Опухоль на шесть сантиметров ниже мозговой коры. Если бы наверху...

– Значит его ничем не спасешь?

– Ничем.

– Господин Робертсон, - я невольно повысил голос.
– вы повторяете то, что сказал профессор Аронакс капитану Немо. Но ведь это было добрых сто лет назад.

– За сто лет медицина многому научилась, только не творить чудеса. Единственное эффективное лекарство здесь ланцет. Но мозг не аппендикс.

Ставя точку, он поднялся и, вежливо кивнув мне, направился к своей машине. Я остался сидеть в кресле, старом кресле, сплетенном из гибких ивовых прутьев.

Я попробовал думать о чем-нибудь другом. И не мог.

Перед глазами стояло лицо капитана. Именно таким представлял я другого капитана, героя моих детских книг. А что, Немо ведь тоже родился в Индии. Сколько морей и океанов прошел на своем корабле этот капитан с Ланки, старый морской бродяга. Сколько раз его корабль выходил победителем в борьбе со стихией. Но сейчас, горько подумал я, корабль жизни попал в водоворот. И у капитана не осталось сил сопротивляться.

Можно ли ему помочь, вырвать из водоворота? Я перебрал в уме все известные мне средства. Ответ был известен заранее. Нет.

В тот же день для предупреждения метастазов я ввел больному кангерин. Это должно было помочь ему в будущем, если удастся уничтожить опухоль. А как?..

Я думал об этом и вечером. "Неужели, капитан, никогда больше ты не будешь бороздить океаны? Никогда не услышишь глухой грохот волн, пронзительные крики альбатросов?".

Я подошел к роялю и осторожно тронул клавиши. Звук получился жалобный. Но в нем было и что-то другое, неуловимо зовущее, требовательное. Как будто я уже начал рассказ и теперь обязан был его кончить. Я знал это чувство, оно приходило всякий раз, когда я писал что-то новое.

Пока я не знал, что это будет: симфония или ноктюрн, баркаролла или соната. Но я знал точно - это будет музыкальная поэма

о человеке, в чью жизнь, овеянную романтикой, ворвалась грозная судьба.

Время исчезло. Я не слышал, как часы пробили полночь, не видел, как побежала по стеклу блестящая змейка рассвета.

Передо мной, загородив комнату и мир, стоял человек, отдавший всю свою жизнь борьбе со стихией.

А потом пришла эта мысль. В состоянии, в котором я находился, она даже не показалась мне странной. Почему бы, в самом деле, не попробовать такое сильное лекарство, как музыка? На мгновение я пришел в себя, увидел палату, склонявшегося над больным профессора и... оркестр - мне самому стало смешно.

Я снова наклонился к роялю. Но мысль была, как первая волна перед бурей. За ней, беспорядочно толкаясь, пришли другие. И самое удивительное, что сознание работало ясно.

Оно отсеивало случайные обстоятельства, четко группировало факты, пробивая путь одной, главной идее. В конце концов я твердо решил завтра же поговорить с Робертсоном.

Интересно, что эта бессонная ночь меня многому научила.

Раньше я сказал бы профессору обо всем прямо и, конечно, он поднял бы меня на смех. Теперь я прибег к небольшому мостику.

– Господин Робертсон, вы, разумеется, помните югославских ученых, получивших, несколько лет назад смертельную дозу гамма-излучения?

Профессор молча кивнул.

– Вы, наверно, не забыли и французских врачей, которые лечили их. Это была первая победа над лейкемией.

– Святая, хотя и общеизвестная истина. А что вы намеревались мне сказать?

С мостиком получилось не очень убедительно. Нужно было переходить к делу.

– Я хотел поговорить о капитане, которого вчера привезли в больницу. Думаю при его лечении воспользоваться новым методом.

– Слушаю.

– Знаете, господин профессор.., - растерянно пробормотал я, - прежде чем перейти к главному, я хотел бы сказать...

– Не надо господин Мансуров. Переходите прямо к главному. У нас мало времени.

– Я хочу лечить пациента музыкой.

– Как?
– он недоверчиво всматривался в меня.

– Да, музыкой.
– Я повысил голос.

Воцарилось молчание. Потом он рассмеялся. Смех был резкий, почти истерический.

– Господин Мансуров, не сердитесь... Музыкой можно завораживать змей, но при чем тут раковая опухоль?

Робертсон снова рассмеялся. Затем встал и хотел уйти.

Я с трудом уговорил его остаться.

– Ладно, продолжайте,- старый хирург махнул рукой и демонстративно уселся в кресло, подперев рукой подбородок.
– Продолжайте, - повторил он. В нашей жизни так мало веселого.

Это был уже прямой вызов. Я, однако, заставил себя говорить спокойно.

– Вы, господин профессор, должно быть помните Руже де Лиля. Его "Марсельеза" сделала больше, чем целая армия. С ее помощью народ изгнал иноземных захватчиков.