Симарглы
Шрифт:
Помню, от удивления я даже уронил часы, которые вертел в руке.
Я никогда ничего не ронял с тех пор, как мне исполнилось двенадцать лет. Люди, которые не могут координировать своих движений — просто лишены самодисциплины.
Теперь, анализируя тот момент, я могу сказать: сильнее шока в моей жизни не было. Даже когда я ушел из дома, все случилось легче. Может быть, я почти перестал быть человеком за эти годы, и какой-то проблеск человеческих чувств оказался ударом, который сложно вынести.
Тогда Лена действительно угрожала мне. Никогда не жалел о том, что стал черным магом.
— Эй, девушка, выпить не хотите? — спросил один из «порождений хаоса». Тон его был как-то особенно мрачен и тягуч. Лена отшатнулась. Сердце сжалось.
Он поднялся и шагнул к ней. Вся его фигура выражала неуклюжую страшную силу… силу ночи, силу невежества и презрения. Почему-то именно сейчас, на исходе этого путаного, сумбурного дня Лене стало страшно, невероятно страшно. Может быть, в другое время она безразлично прошла бы мимо, не оглянувшись, но в тот момент девушка неуклюже попыталась отступить, развернуться и побежать… Чепуха, куда побежишь, когда левая пятка ноет, как будто в нее вбили раскаленный гвоздь… нога поехала по льду… Лена упала, прямо на кобчик, и внутри у нее все вздрогнуло и… оборвалось. Она вдруг остро ощутила себя очень маленькой и беспомощной перед громадиной жизни, тем более, что все тело, казалось, стало одной пронзительной болью. Ей захотелось заплакать от обиды и несправедливости, но в груди поселился ледяной ком, который не давал ничего, даже дышать… Она отчаянно принялась шарить по шее, чтобы стащить шарф, чтобы дать себе немного воздуха, чтобы…
— Девушка, вы что? — изумленно, с некоторым сдерживаемым смешком в голосе спросил второй.
— Лен, ты чего? — дуэтом ахнул третий, и Лена узнала Юрика — своего соседа по площадке. Они дружили в детстве — в те времена, когда мальчику и девочке дружить не стоит еще никаких усилий. Правильно, к Юрику ведь часто захаживают приятели из колледжа, а мать его не одобряет даже пива, вот и…
Руки стали какие-то чужие, пальцы почти не двигались, а лед в груди сменился горячим металлом, который разливался все сильнее… Она поняла, что умирает. Умирает, несмотря на то, что никто ей ничем не грозил, и никто не желал никакого зла. Обреченность? Судьба?
«Нет! Я так хочу жить! У меня завтра семинар, и вообще…»
— Лена, что с тобой? — снова испуганно повторил Юрик, но было уже слишком поздно. Лена уже падала на обледенелый асфальт. Сердце остановилось.
— Миха, беги скорую звони, у нее сердце плохое! — заорал Юрик, прозревая. — Пит, а ты дуй наверх, ее родители — следующая дверь за моей, ну!
Сам Юрик кинулся к Лене и начал делать ей непрямой массаж сердца… Умело делал, потому что кроме всего прочего ходил в спортивную секцию — плаваньем занимался. Только в данном случае это было бесполезно.
Из дневника черного мага.
…Но позже я с удивлением осознал, что не могу представить без нее своей жизни. Я слишком много думал о ней. Если она умрет… я не знаю, что случится со мной. Что случится с моими снами?.. с моей жизнью?..
Я совершенно
Такому, как я, это непозволительно.
«Я не хочу умирать! — крикнула Лена непонятно кому, кто прятался в расплавленном металле. — Я не хочу умирать!»
«Мало ли, чего ты хочешь…» — ответило ей со смешком подсознание.
Лена очнулась от непривычно яркого солнца.
Последние несколько месяцев город непрестанно затягивали тонкие печальные серые тучи, сквозь которые свет сочился одинаковый — ровный, белый. По-настоящему ясные дни выдавались редко. А тут день был не просто ясный, а прямо-таки яркий, праздничный, праздничный даже не по-весеннему, а скорее уж по-летнему. И пятна тени, которые плясали на дощатом полу, не могли сложиться от голых веток — на ветках должны для этого появиться листья.
Лена потянулась и села на кровати. Двигаться было непривычно легко. Она сперва не поняла, в чем дело, а потом догадалась: исчезла опаска, исчезла стесненность в груди. Может быть, только в самом раннем детстве она чувствовала себя так хорошо и свободно, как сейчас.
Девушка огляделась и поняла, что не дома. А где? Может быть, в гостях у бабы Маши, в деревне?
Нет, баба Маша умерла два года назад… Да и у нее был маленький домик, с двумя бедными, темными комнатами и низенькими потолками. Совсем не как тут…
Стены комнаты были бревенчатые, темные от времени. Пол — дощатый, рассохшийся. Кровать, на которой лежала девушка — массивная и чересчур мягкая. («Перина на лебяжьем пуху», — всплыло в голове что-то давным-давно читанное, но ни разу не виденное). Шкаф, возвышавшийся у дверей, поражал своей допотопной архитектурой — что-то подобное (сиречь двустворчатое и узкое) могло попадаться ей только в фильмах, посвященных дореволюционной жизни. А еще здесь был туалетный столик, тоже очень старый, с потемневшим от времени зеркалом над ним. Стул около столика очень походил на те двенадцать своих собратьев, которые собирали Остап Бендер и Киса Воробьянинов.
Лена встала. Кровать, на которой она лежала, оказалась заправленной, а сама девушка — полностью одетой, только как-то… странно. Неправильно… На ней был ее любимый зеленый свитер, заляпанный реактивом в прошлом году и выкинутый на помойку, и не менее любимые когда-то коричневые джинсы, безвозвратно погибшие в начале первого курса, когда весь поток вкупе с кибернетиками и почему-то теологами и социологами вывезли на картошку. А также носки… обычные капроновые, пять рублей пара. На коврике у двери нашлись кроссовки.
Лена обулась, подержалась за ручку, но выходить не стала. Подошла к окну.
Оно тоже выглядело старым — из множества мелких стекол, вставленных в витую железную раму — и оказалось чуть приоткрытым. Белая тюлевая занавеска шевелилась от ветра. Снаружи было прохладно — тоже весна, только более поздняя. А может, лето, самое начало июня. Утро, наверное, потому что солнце еще низко.
Зеленый луг, полого спускающийся к неширокой речке. Березы, растущие прямо под окном — комната Лены, наверное, находилась не ниже третьего этажа. Еще березы — мощные, раскидистые. Одна совсем на берегу реки.