Сильвия
Шрифт:
Сильвия оделась очень просто, чтобы не обратить на себя внимания. У них гостили в это время дядя Мандевиль, две кузины из Луизвилля, двое сыновей епископа, а перед самым обедом приехал еще сын Барри Чайльтона. В усадьбе Кассельменов редко садилось за стол меньше двенадцати человек, и повар готовил всегда на двадцать персон. В это многочисленное общество Сильвия ввела своего странного избранника, делая вид, что не замечает любопытных взглядов, и отражая лукавые намеки.
Во главе стола сидел майор с седыми волосами и седой эспаньолкой, в черном жилете, вырезанном так низко, что казалось, будто он во фраке. Верный обычаю, заведенному в доме его отцов,
Дальше сидела тетя Варина Тьюис, скромная и неприметная, утомленная после целого дня беготни вверх и вниз по лестнице вслед за экономкой. У нее было так много дел: надо было убедиться, записаны ли все скатерти, отдававшиеся в прачечную, не осталось ли какой пылинки на мебели, вынесены ли из столовой увядшие цветы, убраны ли комнаты. Тоненький голосок миссис Тьюис редко был слышен за столом, разве только в тех случаях, когда у нее справлялись о какой-нибудь семейной истории: кто на ком женат, кто к кому сватался и правда ли, что дедушка такого-то соседа торговал когда-то бакалейным товаром?
Дядя Мандевиль обыкновенно приезжал в Кассельмен Холл освежиться после кутежа в Новом Орлеане – огромный, краснощекий, цветущий, с раскатистым смехом и неистощимым запасом острот. Рядом с ним сидела за столом вторая дочь Кассельменов, представлявшая собою любопытный контраст Сильвии, со своими быстрыми черными глазами, положительным характером и безукоризненной светскостью. Дальше – кузины из Луизвилля, здоровые, пышные девушки, двое сыновей Чайльтона, Клайв и Гарри, и сын Барри, такой же богатырь, как дядя Мандевиль. Всякий раз, когда он смеялся, в буфете звенел хрусталь.
Семья эта была крепко спаяна. Каждый знал все дела другого, принимал в них живейшее участие, и все стояли друг за друга горой… Это был гудящий улей. Все добродушные, беззаботные, вспыльчивые, несдержанные. И когда интересы их сталкивались и один наступал другому на ногу, они так же страстно враждовали, как прежде страстно любили друг друга. Разговоры их могли ошеломить постороннего человека, так как о вещах общих они говорили редко, а свои семейные дела обсуждали на языке и намеками, малодоступными человеку непосвященному. За этим обедом, например, часа полтора говорили о поступках Клайва, а также Гарри, который женился на дочери богатых родителей, но из гордости не стал брать у них ни одного гроша и заставил свою молодую жену жить в благородной бедности. Когда у них кончались съестные припасы, они ездили с визитами к епископу, к майору, к дяде Барри и возвращались в автомобиле, нагруженном окороками, колбасой, пикулями и другой снедью. Каждый вставлял какую-нибудь подробность об этом способе мирной экспроприации, и взрывы смеха поминутно оглашали огромную столовую.
Сильвия смотрела на всех этих сидевших вокруг стола беспечных оживленных людей. Мужчины были красивые, стройные, здоровые, чистоплотные. Женщины были изящные, нежные, холеные, прелестно одетые – это были восхитительные цветы утонченного общества. Стол, покрытый тонкой камчатой скатертью, был убран букетами роз, старинным серебром, изящным дорогим фарфором, мебель в столовой была из красного дерева, на стенах висели ценные
Поскольку в доме было много юных пар, искавших уединения, то Сильвии нетрудно было увести после обеда Франка в библиотеку. Она любила эту комнату с темной кожаной мебелью, уютным камином и оригинальными книжными шкафами с дверцами из ромбических стекол. Она любила мягкий свет ламп под абажурами, выгодно оттенявший ее красоту, потому что помнила твердо изречение Леди Ди: «Чтобы понравиться мужчине, надо принимать его дома, где вас окружают привычные вещи и где можно поставить свое кресло так, чтобы на вас падал самый выгодный свет».
Сильвия рассказывала об этом позднее со смехом, но она была одна из немногих женщин, имеющих смелость сознаваться в своих невинных женских уловках. Ее в течение долгих лет учили, наставляли, как держать себя в каждом жизненном случае, и она исполняла сложный светский ритуал вполне сознательно, всегда учитывая и понимая значение и цель каждого движения и поступка. В пансионе мисс Аберкромби светским манерам обучал девиц специалист по этой части. Он учил, что, садясь, надо сгибать только колени и никоим образом талию или спину, что руки не должны висеть плетьми вдоль бедер, а надо чуть-чуть согнуть локоть и грациозно отставить мизинец. Входить в комнату без колебаний, и, сосредоточив все свои мысли на человеке, к которому вы пришли, твердыми шагами направиться к нему.
Это было всего труднее для Сильвии, потому что в начале своей светской жизни она испытывала неодолимое волнение, входя в гостиные или бальные залы. У нее дрожали колени, стучали зубы, и, если бы это зависело от ее желания, она предпочла бы нигде не бывать и не подвергать себя столь тяжелым испытаниям.
16
Сильвия хотела вновь испытать силу своих чар на Франке. Но что-то мешало ей пустить в ход свое светское искусство. Франк опять был в дурном расположении духа. Он сидел нахмурившись и молча глядел в угол комнаты. Он не любит ее, это ясно. Она пристала к нему, увлекла его на миг, а теперь он думает о том, как бы ему выпутаться из этой истории…
Она ломала себе голову и тщетно придумывала, что бы ему такое сказать – занятное, интересное. Но о чем она может говорить с человеком, не принадлежащим к ее кругу, с человеком, не посещающим балов, званых обедов, не умеющим вести легкого светского разговора? Отчего он не скажет чего-нибудь? О, Господи, что это за человек! Он даже не смотрел на нее. Она отколола розу от корсажа и прикрепила ее булавкой к своим золотым волосам. Ее движение вывело его из раздумья, и она почувствовала, что он смотрит на нее. Наконец-то он опять в ее власти.
– Хорошо? – спросила Сильвия.
Конечно, ничего не могло быть очаровательнее алой розы в золотистых волосах, и Сильвия знала это. Ее маленькая хитрость желанного эффекта не произвела. Франк просто ответил «да» – и опять уставился в пространство.
Она сделала еще одну попытку: предложила ему незначительный светский вопрос:
– Вы сами настреляли этих перепелов?
Тогда он обернулся к ней.
– Мисс Сильвия, – начал он, – я должен поговорить с вами. Я о многом передумал за это время.