Сильвандир
Шрифт:
— Разумеется, сударь, это будет только справедливо, — ответил Роже, — но коль скоро вы здесь старожил, то камера, без сомнения, знакома вам лучше, нежели мне, а потому будьте добры сказать, нет ли здесь кресла, стула, скамейки — словом, чего-нибудь, на что я мог бы присесть. Я ранен в бедро и чувствую, что если еще немного постою на ногах, то упаду в обморок.
— Поищите, сударь, — снова раздался голос, — тут стоит какое-то кресло.
Роже вытянул перед собой руки, как человек, играющий в жмурки, и наконец нашарил кресло, о котором упомянул его невидимый собеседник.
Он опустился в кресло и погрузился
Ему казалось, что он уже где-то слышал этот голос, но он не мог бы сказать, где именно. Тщетно Роже пытался вспомнить, кому из его знакомых мог он принадлежать, ему ничего не приходило в голову. И тогда он решил оставить бесплодные попытки и прямо спросить у своего товарища по камере, кто он такой.
— Сударь, — сказал шевалье, — боюсь, что нам с вами суждено пробыть некоторое время вместе в одной камере, а потому, полагаю, нам следовало бы познакомиться, дабы знать, с кем каждый из нас имеет честь беседовать.
— Но вы-то сами, кто вы такой? — раздался голос в темноте.
— Я Роже Танкред д'Ангилем… по ошибке взятый под стражу, — ответил шевалье. — Вы совершенно правы, я должен был первый назвать себя. Но а кто же вы?
— Я, сударь? Я номер сто пятьдесят восьмой.
— Что значит «номер сто пятьдесят восьмой»?
— Этот номер заменяет мне имя и титул. Завтра вы тоже больше не будете именоваться «шевалье д'Ангилем», а станете номером сто пятьдесят девятым, сто шестидесятым, сто шестьдесят первым.
Роже вздрогнул при мысли, что, утратив свободу, он вдобавок утратит и свое имя, перестанет быть человеком и сделается всего лишь номером.
— Стало быть, вы здесь так давно, что уже успели позабыть свое настоящее имя?
— Нет, я его не забыл, но меня, пожалуй, накажут, если я его вспомню, — снова послышалось из темноты.
— Черт побери! До чего же вы осторожны, сударь! — воскликнул шевалье.
— Если бы вы, как я, просидели за решеткой десять лет, три месяца и пять дней, — отвечал невидимый собеседник, — ручаюсь, вы тоже стали бы проявлять осторожность.
— Десять лет! — вырвалось у Роже. — Десять лет, три месяца и пять дней! Да я бы лучше десять раз разбил себе голову о стену.
— Сударь, — послышалось из темноты, — разрешите мне не отвечать вам.
— А собственно, почему?
— Потому что великий наш король Людовик Четырнадцатый, да сохранит его Господь, волен называть нас по имени или, если ему заблагорассудится, присваивать нам номер и держать нас у себя в замке столько времени, сколько ему будет угодно.
— О, я узнал вас по этому ответу! — воскликнул Роже. — Чрезмерная осторожность выдала вас: вы граф д'Олибарюс!
— Никакой я не граф д'Олибарюс! — крикнул невидимый собеседник. — Я заключенный номер сто пятьдесят восьмой.
В эту минуту в коридоре послышались шаги.
— Ах, вы меня погубили! — вскричал злополучный граф. — И губите уже вторично; в первый раз вы заговорили со мною в Фор-л'Евеке; когда комендант обнаружил, что вы пытались бежать, он, видимо, подумал, что я ваш сообщник, и меня перевели сюда. А теперь вы вторично заговорили со мной, и меня, конечно, отправят в одиночную камеру, откуда я уже никогда больше не выйду.
Стало слышно, как отпирают первую дверь.
— Однако, граф… — начал Роже.
— Замолчите, сударь, ради Бога, замолчите! Тише, ни слова больше! Я вас не знаю, я с вами никогда
И, завернувшись в одеяло, граф д'Олибарюс, уткнулся носом в стену.
Но злосчастный узник ошибся в своих мрачных предположениях: в камеру к ним пришли просто для того, чтобы поставить походную кровать для его товарища по заключению.
Такая забота доставила большое удовольствие д'Ангилему, он был бы и вовсе доволен своим положением, если бы мог прочесть письмо от Кретте, которое все время нащупывал в своем кармане; однако, пока расставляли кровать, стражники не отходили от него; впрочем, это продолжалось недолго, но когда они вышли из камеры, то унесли с собою свечу.
Шевалье уже решил, что избавился наконец от их присутствия, как вдруг один из надзирателей вернулся, притворил дверь и сказал:
— Кстати, вновь прибывший именуется отныне «заключенный номер сто шестьдесят девять».
— Черт побери! — пробормотал Роже. — Кажется, после графа д'Олибарюса в замок его величества прибыло уже десять новых жильцов.
И он улегся, утешая себя мыслью, что если Бастилия заполняется с такой быстротой, то ее старожилов вскоре начнут выставлять за дверь или же заведут общие камеры на восемь, а то и на десять человек; в первом случае это должно было привести к исполнению самого заветного желания Роже, а во втором — доставить ему, по крайней мере, хотя бы некоторое развлечение.
С этой приятной мыслью шевалье и уснул, сжимая в руке письмо маркиза де Кретте: он решил прочесть его, как только в его темницу проникнет первый солнечный луч.
Но человек — в несчастье, как и в счастье, — не может ничего заранее предугадать. Роже спал так крепко, как спят люди совершенно счастливые и всем довольные, и проснулся лишь поздно утром. Он только с трудом вспомнил, где находится. Вид графа д'Олибарюса, который, сидя на своем ложе, собственноручно пришивал кисточку к своему ночному колпаку, и вовсе сбил шевалье с толку; но, оглядевшись вокруг и порывшись в памяти, Роже сообразил наконец, что он в Бастилии.
Затем все подробности вчерашнего вечера всплыли у него в голове, и он припомнил, что сопровождавший его мушкетер незаметно сунул ему в руку письмо от Кретте, которое он до сих пор так и не сумел прочесть; вспомнил он, что заснул с этим письмом в руке, решив прочитать его на рассвете.
Роже вздрогнул при мысли, что мог потерять письмо; он поспешно принялся искать его и, к счастью, нашел у себя под подушкой.
Письмо от Кретте состояло из нескольких строк:
«Я знаю, что тебя переводят из Фор-л'Евека в Бастилию, и при помощи Кло-Рено (он, как ты знаешь, лейтенант серых мушкетеров) пересылаю тебе эту записку. Твоя жена пока еще не отыскалась; хоть я и боюсь привести тебя в отчаяние, все же не скрою: по-моему, она имеет прямое касательство к тому, что тебя заключили под стражу. Руаянкур в милости еще больше, чем когда-либо прежде, и по тому, как со мной разговаривали, когда я хлопотал о твоем освобождении, я убедился, что удар тебе нанесен именно оттуда. Утверждают, будто в твоих бумагах нашли написанную твоей рукой песенку, где высмеивалась госпожа де Ментенон; должно быть, это одна из тех песенок, которые ты нам пел в Сен-Жермене. Так что, сам понимаешь, только твоя жена могла совершить это мелкое предательство.