Силуэты
Шрифт:
Аудитория сидела покоренной. Вместе с ним восхищалась, гневалась, приходила в ярость, вместе с ним улыбалась в нужных местах, а когда дело дошло до рассказов об ужасах Дахау, об экспериментах над детьми, вместе с оратором и заплакала. И было странно видеть крупные почти детские слезы на суровых загорелых лицах ветеранов танкистов, прошедших через всю войну.
Я слушал и вспоминал: пронзительный талант, пронзительный талант…
Таким вот и сейчас, более четверти века спустя, встает в памяти Всеволод Витальевич Вишневский, драматург, писатель, мемуарист, оратор, — один из самых своеобразных людей, встретившихся мне на, увы, довольно уже длинном пути газетного репортера.
Его
— Хотите, познакомлю вас с Павлом Корчагиным? — спросила меня однажды Мадлен Риффо — одна из героинь французского Сопротивления, поэтесса, боевая журналистка, а в те дни корреспондент прогрессивной французской газеты на Всемирном конгрессе профсоюзов, происходившем в Вене.
Странный вопрос этот был задан в ресторане «Венский парк». Здесь по талонам ужинали делегаты конгресса. Огромный ресторан, где в будние дни в пустых залах позевывали, опираясь спиной о дверные косяки, чинные официанты, в часы перерыва конгресса преображался. Здесь было шумно, тесно, и в тесноте этой звучали все языки, все диалекты, на каких только изъясняется человечество. Ресторан гудел, как рабочая столовка.
Поэтому когда Мадлен, с которой мы, советские журналисты, успели не только познакомиться, но и подружиться, сделала такое странное предложение, я сначала подумал, что ослышался.
— С Павлом Корчагиным?
— Да, но если быть точной, с Павкой.
— С героем романа Николая Островского?
— Если хотите, пожалуй, да.
— Здесь?
— Он делегат конгресса.
— Ну, знаете ли, Мадлен…
Признаюсь, я даже немного обиделся. Я знал ее биографию. Эта хрупкая девушка с точеным лицом боттичеллиевской мадонны сама могла стать героиней приключенческого романа. За несколько дней до этого, когда она рассказывала мне свою военную одиссею, записывая, я от волнения ломал карандаш, боясь что-нибудь пропустить. Но мы были недостаточно знакомы, для того чтобы учинять надо мной столь простодушный розыгрыш.
— Ну хотите пари на бутылку хорошего вина?.. Корчагин здесь, я вас с ним познакомлю, а потом втроем мы эту бутылочку и разопьем.
Разговор шел на большой оплетенной виноградом веранде, выходившей в парк. Осень уже дохнула на деревья. Как седина на висках, в зелени пробрызгивала красивая прожелть; листья лоз покраснели, стали жесткими, точно бы жестяными, и действительно, словно жестяные, стучали друг о друга, когда ветер трогал их. Один такой лист упал на стол и собеседница задумчиво разглаживала тонкими пальцами его желтоватую изнанку. Всех своих товарищей по делегации я знал. Среди русских не было человека с фамилией Корчагин. Что бы это могло означать?
— Может быть, это прозвище?
— Нет, имя и фамилия. В учетной карточке делегата так и записано: Корчагин. Ну, спорим? — огромные черные глаза весело сверкнули на бледном лице. — Чем вы рискуете? За бутылку вина идет сюжет новеллы и тоже о настоящем человеке. Помимо этого познакомитесь с отличным парнем.
Мы поспорили. Мадлен озорным движением головы перекинула свою толстую косу за спину и исчезла в анфиладах зал, пестревших необычным разнообразием национальных одежд. Через короткое время я снова увидел ее. Она вела под руку высокого, очень стройного африканца, такого черного, что кожа его отдавала в синеву, как у крыла ворона. На незнакомце был дешевый костюм, явно купленный в магазине готового платья, но сидел он на нем необыкновенно изящно и не скрывал атлетического разворота
— Павка, — и уточнил: — Павка Корчагин.
— Павка Корчагин из Черной Африки, — повторила Мадлен и сказала новому знакомому: — Покажи ему свой делегатский мандат. Кстати, он делегат с тех самых рудников, где только что выиграна огромная забастовка, о которой вчера докладывал Луи Саян…
В этот вечер я не пошел в Венскую оперу, куда австрийские друзья не без труда помогли мне приобрести билет. Я не слышал «Травиаты» и не жалею об этом, ибо узнал от чернокожего Корчагина одну из самых удивительных историй, какую мне только доводилось слышать, странствуя по белу свету.
У делегата конгресса Павки Корчагина с детства было иное, негритянское имя. Он вырос на берегу большой реки в деревушке, состоящей из камышовых хижин, припертых к самой воде тропическим лесом. За все свои детские годы он лишь трижды наедался досыта, — когда его отец подстрелил для американских туристов-охотников великолепнейшего крокодила и обрадованные добычей янки, не скупясь, расплатились с ним; на свадьбе старшей сестры, выданной замуж за немолодого вдовца, хозяина речного перевоза, слывшего в деревне богачом; и на похоронах отца, которого убило при подрыве скалы на постройке дороги.
Некая английская компания прокладывала через леса и топи железнодорожную ветку к новым рудникам. Под небольшие авансы все мужчины деревни подписали контракт с этой компанией. С тех пор они почти не появлялись дома и лишь изредка присылали семьям жалкие гроши: магазины компании высасывали все их заработки, а взятый когда-то аванс из-за этого оказывался величиной неубывающей. Люди стали рабами компании. Но рабов все-таки кормили, чтобы они могли продуктивно работать. А маленький африканец, семейство которого осталось без отца, подписавший кабальный контракт, работал, по существу, за еду. На руки почти ничего не получал.
Пока дорогу вели по сухой равнине, работа была еще сносной, но вот начались тропические болота. Машины вязли, все приходилось таскать на собственных плечах. Работали по пояс в густой вонючей жиже. Начались болезни. В месяц тропических дождей, когда лихорадка особенно зла, по утрам нередко выносили из палаток скрюченные трупы с шафранными лицами.
Состав рабочих из-за высокой смертности почти сменился, но наш собеседник, от природы здоровый, крепкий, выжил. Вообще ему повезло. Среди подростков, завербованных на строительство, он выделялся не только выносливостью, но и грамотностью, ибо в отличие от других до того, как попасть на стройку, успел поучиться в школе католической миссии.
Старший подрывник, англичанин, сделал ловкого, смышленого, сообразительного подростка своим подручным. Это был хмурый, опустившийся человек, которого белые звали между собой «Рак-отшельник». Мистер Рак постоянно был под хмельком, а раз в год запивал. Но в своей профессии это был искуснейший человек, умевший делать направленные взрывы, и начальник колонны прощал ему и его нелюдимость, неуживчивый характер и любовь к виски.
Так вот этот-то одинокий, хмурый человек в нарушение всех колониальных обычаев приблизил к себе черного подростка, умевшего схватывать на лету все приказы. Он учил его тонкостям подрывного дела, требующего смекалки, сообразительности, отваги. И приучил читать. Сам он давно уже ничего не читал, кроме газет, попадавших в строительную партию с недельным опозданием, да и то только спорт и происшествия. Но в обозе партии среди его имущества был ящик со старыми книгами. Эти книги он и давал своему помощнику, который глотал их мгновенно, как пеликан рыбу.