Шрифт:
Эта книга увидела свет благодаря моей семье.
Признателен за добрые советы и содействие
Александру Васильевичу Урманову,
Владиславу Григорьевичу Лецику,
Ирине Сергеевне Назаровой,
Фёдору Сергеевичу Миронову,
Виктору
Юрию Михайловичу Котовщикову,
Галине Васильевне Хритовой,
Светлане Викторовне Логиновой.
С благодарностью – автор.
«И вот я здесь, стою и плачу…»
Наступило время взглянуть на свой путь в литературе с позиции достигнутого возраста. Каждый раз пытаюсь понять, что же сделало меня служителем Слова. И вновь убеждаюсь в непреложной истине: без семьи – мамы, отца, бабушек Марии и Степаниды, деда Сергея – ничего стоящего из меня не получилось бы. Они очень любили читать. Вслед за родителями я читал запоем, многого ещё не понимая, книжки Толстого и Шекспира, Пушкина и Лермонтова, Драйзера и Некрасова, Кольцова и Чехова…
Одно время мама была директором районного книжного магазина. Это когда жили в Тамбовке, сельскохозяйственном центре Амурской области. А до этого в Ульяновске мама работала в областном Доме народного творчества и занималась драматическими коллективами. Она вообще была артистична, ей ничего не стоило разыграть знакомых людей, притворившись совершенно иной женщиной. Иногда в этом помогал парик, но чаще она так искусно меняла голос, пластику движений, что и я поддавался на удочку. Участвуя в смотрах художественной самодеятельности, мама, как правило, читала со сцены большие отрывки из романов русских писателей. Память у неё была хорошая.
Ромненский район, где я появился на свет, обживался разным народом. В основном это были украинцы. И отец мой Даниил, украинец, на Дальний Восток приехал после окончания семилетки шестнадцатилетним парубком. Для начала тридцатых годов это было весьма серьёзное образование.
Здесь, на Дальнем Востоке, они с женой Ниной перенесли все тяготы военного лихолетья.
Как-то однажды написались такие строчки: «В стихах вся жизнь, а в прозе лишь фрагменты…» Это говорила моя зрелость, в юности вряд ли такое могло прийти на ум. Хотя первая часть утверждения не оспаривалась мною никогда. Горы романов порой не скажут больше одной пушкинской строфы и даже строки. Например, всю взрослую жизнь я размышляю над тем, почему Пушкин обронил: «Напрасно я бегу к Сионским высотам».
Когда я родился, Вторая мировая война взобралась на свой пик, откуда стала видна Победа нашего народа над фашистской Германией и её союзниками. Фрагментарно помню поездку с Дальнего Востока на родину отца в 1948 году. Украина лежала растерзанная, но мне понять этого по малолетству не было дано. Зато выставки трофейной техники и оружия в Москве и Киеве врезались в зрительную память. Кто бы мог предполагать, что такие выставки появятся там же в 2022 году, как следствие вооружённого конфликта между Россией и Украиной!
В книге «Помните и верьте», написанной мною в год 60-летия Победы, есть стихотворение «Сражение в Сокольниках» – прямой срезок той поры.
Однажды, лет пяти от роду, я умер. Отец, работавший заведующим районным здравоохранением, вызвал из Благовещенска самолёт санитарной авиации. Он имел такое право. Когда прибыло спасение, я каким-то чудом воспрял – очевидно, мамиными хлопотами – и шустро бегал по дому. За что получил шлепок по известному месту, когда отец с врачом и лётчиком застучали в дверь. Дальнейшее описано в новелле «Врач Воробьёва» из книжки «Егоркино детство». Диагноз был суров: клиническая смерть, вызванная остановкой сердца у простуженного ребёнка. «Теперь сто лет проживёт!» – сказала напоследок врач, покидая наш встревоженный дом.
Детские, отроческие и ранние юношеские годы чётко разделены были на три части. Жизнь в таёжном селе Ромны, вплоть до четвёртого класса школы. Походы за лесными орехами-лещиной, купание в озере Кочковатом. Потом два года я был горожанином, пока отец учился в Хабаровской совпартшколе. Там я пристрастился сноровисто грести на вёсельной шлюпке, мастерить авиамодели, увлёкся фотоделом.
Пять завершающих школярских лет прошли в «молоканской столице» Тамбовке. Много там чего было, но выделю главное, что повлияло на мою будущую писательскую судьбу. У дружка-одноклассника Толика Дробязкина мы с Толей Деревянко и Лёшей Селивёрстовым обнаружили на чердаке его дома настоящий клад – сборники Сергея Есенина, изданные ещё при жизни поэта: несколько тощеньких книжечек, потрёпанных временем и подготовленных к уничтожению после списания, но сбережённых отцом Толика, работавшим в детдоме завхозом. У него рука не поднялась сжечь книжки.
Особенно впечатлила «Москва кабацкая», лихая и раскованная. Это потрясло на всю оставшуюся жизнь, словно в нас ударил разряд грозовой молнии. Толика молния спалила, меня же оставила жить за двоих. Метафора, конечно. Но вы прочитайте мой рассказ «Вечерний разговор о невозвратном», напечатанный в «Избранном», и вам откроются потаённости зарождения творческого духа.
Трудности и радости той поры легли в строчки стихотворений и рассказов, так что отсылаю вас к моим книгам. Добавлю лишь, что в душе я человек сельский, люблю ходить босиком по траве, копаться в земле на огороде. Рыбачить и собирать грибы-ягоды для меня первейшее удовольствие. Было, было…
Помню, как во время одной из совместных поездок с мамой к московским родственникам мы шли по улице Горького. Вдруг мама сказала: «Посмотри – идёт Константин Федин». Я увидел невысокого пожилого человека с гривой седых волос на крупной голове, орлиным носом и мохнатыми чёрными бровями. И вспомнил похожего человека на портретах в книгах «Первые радости» и «Необыкновенное лето», которые мы недавно прочитали. С трудом, но поверил маме: не могла же она, москвичка по рождению и завзятый книгочей, ошибиться. Так состоялась моя мимолётная встреча с классиком советской литературы. Позже будут встречи с другими писателями, разговоры с ними о жизни, интервью и даже дружба с иными.