Сильнее бури
Шрифт:
Аликул глядел на всех затравленным волком. В его острых глазках пряталась злоба, растерянность. Он ломал голову, как бы вернуть прежний, нежащий сердце, покой, достаток, уважение соседей, но надумать ничего не мог.
Он решил уйти из колхоза, покинуть родной кишлак, и только опасение, что, трусливо удрав, покроет себя еще большим позором, удерживало его. Стыд хуже смерти.
Однажды, в конце зимы, колхозное собрание постановило, несмотря на холода, начать пахоту в горах.
В долине к этому времени снег уже сошел. Земля прогрелась под солнцем. А в горах колод пронизывал до костей, дул резкий ветер,
Колхозники, однако, не испугались ни ветра, ни холода. Выбрав участки на склонах гор, скупо обласканных первыми весенними лучами, приступили к пахоте и севу.
Пахарь из Аликула вышел никудышный, и ему поручили таскать мешки с семенами от арбы к участку, на котором работал Умурзак-ата. Поджидая, пока Умурзак-ата высеет принесенную им пшеницу, Аликул отходил в сторонку, поворачивался спиной к ветру и, пытаясь согреться, пританцовывал, с ожесточением тер обожженные ветром щеки и уши, дул на закоченевшие руки. Поглядывая изредка на своего помощника, судорожно отплясывавшего на краю поля, Умурзак-ата только усмехался и качал головой…
Опустошив очередной мешок, Умурзак-ата обернулся, чтоб позвать Аликула, да так и замер с открытым ртом. Аликула нигде не было… Старик окликнул его несколько раз, но ветер, видно, отнес его слова в сторону: напарник не отозвался. Рассерженный и встревоженный, Умурзак-ата поспешил через все поле к большому камню, за которым только и мог укрыться его горе-помощник. Он нашел Аликула за камнем. Тот лежал, скрючившись, стуча зубами, на глазах у него блестели слезы.
Умурзак-ата заботливо склонился над ним:
– Что с тобой, дорогой? Не захворал ли?
– Не буду я больше гнуть спину на ваш колхоз!
– крикнул Аликул.
– Я вам не осел, чтоб работать в такой холод! Уйду я!
Умурзак-ата вздохнул и сам отправился к арбе за зерном.
Ветер усиливался, леденящий, хлесткий, как плеть.
Уже никакими силами нельзя было выманить Аликула из-за камня, где было куда теплей и спокойней, чем в открытом поле. Едва приближался Умурзак-ата, Аликул начинал стонать, охать: он уже понял, что Умурзак-ата человек сердобольный, что его нетрудно разжалобить.
Аликул охал, Умурзак-ата таскал мешки. Наконец терпение старика иссякло, и, остановившись перед Аликулом, у которого зуб на зуб не попадал, старик строго сказал:
– Вот что, дорогой, ты. не в лавке. Нечего лодыря гонять. Болен - ступай к врачу. Здоров - работай. Только работой и согреешься…
Аликул съежился еще больше, охватив плечи руками, и Умурзак-ата, поняв, что все его увещания - как об стенку горох, сердито закончил:
– Уходи-ка ты прочь с моих глаз! И без тебя управлюсь.
Не оглядываясь, он зашагал к пашне, а Аликул, проводив его взглядом, полным бессильной ненависти, поднялся с земли и, браня на чем свет стоит и неугомонного старика, и колхоз, и новую жизнь, то и дело наступавшую ему на мозоли, медленно поплелся домой.
Дома, сказавшись больным, он пролежал несколько дней, весь отдавшись темным, беспокойным думам, а потом, в одну из непроглядных ночей, погрузил вещи на арбу, нанятую в городе, забрал с собой жену и дочь и тайком уехал из Ал- тынсая начинать новую жизнь.
Растерянность, охватившая Аликула после потери лавки, наставника-отца, обманом накопленного добра и былого
По-купечески расчетливо он прикинул в уме: работа в поле выгод не сулит, - сколько поработаешь, столько и заработаешь. Это все равно что продать товар за те деньги, каких он действительно стоит, не сорвав за него ни копейки барыша. Другое дело - работать бригадиром, кладовщиком, заведующим кооперативом… Тут было бы где разгуляться, он бы себя не обидел, отхватил бы от пышной колхозной лепешки ломоть побольше да посдобней. Он ловок, изворотлив и сумеет подладиться под нынешние порядки, приноровиться, чтоб и из них извлечь выгоду.
Для на.чала можно поработать в поле простым хлопкоробом, поработать не за страх, а за совесть, привлечь внимание, показать себя. Он все вытерпит, с честью пройдет через это тяжкое испытание. Зато потом, когда он заслужит уважение соседей и одобрение начальства, когда его заметят, оценят, выдвинут, он станет сам себе хозяином: судьба щедро вознаградит его за все труды, старания и невзгоды, щедро одарит земными благами.
Покинув Алтынсай, Аликул вместе с семьей обосновался в одном из колхозов Мирзачуля, в Голодной степи, неподалеку от Сыр-Дарьи. В Мирзачуле шло в это время освоение новых земель. В «новорожденные» колхозы тянулись дехкане из других кишлаков, бедных землей и водой. Переселилось в Голодную степь немало* и алтын- сайцев, а среди них - родственники Аликула. Они-то на первых порах и помогли беглецу, посоветовав председателю нолхоза поставить Аликула на заведование колхозной чайханой. В колхозе было еще мало людей и много прорех, которые требовалось срочно залатать. Колхоз долго не мог обзавестись толковым чайханщиком. Аликула встретили с распростертыми объятиями.
Аликул ликовал. Конечно, чайханщик не ахти какая важная птица, но ведь это было только началом, и началом удачным. С первых же дней Аликул очутился в родной стихии. Чайхана - это все-таки не хлопковое поле, а пузатый самовар - не кетмень! Аликул не ударит в грязь лицом, покажет себя с лучшей стороны, завоюет уважение дехкан и благосклонность колхозного руководства. А придет время - и сам выйдет в начальники, заложит прочный фундамент грядущего благополучия. В руках появится власть, в доме - достаток, и всем этим голодранцам, отобравшим у него все, что он имел, снова придется считаться с ним, как в былые времена, когда был он богатым и уважаемым.
Подогреваемый этими сладостными надеждами, Аликул взялся за дело с горячим рвением. Чайхана, попавшая ему под начало, находилась на отшибе от колхозного кишлака, близ дороги, проходившей через кишлак. По дороге мимо чайханы медленно и важно шествовали нагруженные тяжелой кладью верблюды, презрительно, свгрху вниз, посматривавшие на мир своими глупыми надменными глазами; трусили прыткие, упрямые ослики; шли, опустив головы, усталые путники. Движение на дороге было оживленное, а чайхана пустовала. Мало кого влекло в нее: вид у нее был неприглядный и получить там можно было только скверный чай в грязных пиалах.