Сигнал сбора

Форстчен Уильям Р.

Лагерь был в полной боевой готовности, половина солдат несла дежурство на стенах, а другая половина пыталась согреться в казармах. Надо было постоянно заменять роты, охраняющие форт, чтобы все смогли проголосовать, и это значило, что вся процедура займет несколько часов. Готорн почувствовал, что больше не в силах сдерживать свое беспокойство.

Горячие споры шли всю неделю. Офицеры договорились никак не агитировать своих людей, чтобы выборы были честными, и солдаты сами решали свою судьбу. Винсент сознавал, что желание остаться противоречит его религиозным воззрениям, так как

в этом случае им придется сражаться и убивать, а если они уйдут, войны удастся избежать. Если бы он был настоящим квакером, он убеждал бы товарищей уйти. Но вся его сущность восставала против этих кошмарных тугар и рабовладельцев бояр и священников.

Этот выбор мучил его даже тогда, когда в вечер перед голосованием он выступил с речью в ратуше, уговаривая их остаться и сражаться, сначала со знатью, а потом с ненавистным ужасом с запада.

К своему удивлению, Винсент заметил, что его слушали внимательно, не освистывая и не прерывая язвительными замечаниями, как во время выступления других ораторов. Он понял, что они знали его религиозные убеждения, видели, что он выдержал глубокую внутреннюю борьбу, и уважали его за это.

Только Хинсен вскочил со стула и начал возражать ему, но даже те, кто был с ним согласен, закричали, чтобы он сел на место.

Однако в душе Винсент понимал, что полк проголосует за уход. Слишком мало смысла было в том, чтобы оставаться. Сержант Барри в своей выразительной речи озвучил мысли многих, когда с ненавистью и гневом обрушился на существующие здесь порядки, но затем указал на то, что с точки зрения тактики воевать сейчас невозможно. В конце он предложил, чтобы они нашли другое место, но, накопив силы, объединили бы крестьян и через двадцать лет разгромили тугарскую орду.

— Нет смысла погибать, когда нельзя победить, нельзя чего-нибудь добиться, — заключил Барри. — Но если мы сейчас сохраним свои жизни, придет день, когда мы сможем навсегда уничтожить врага.

Эти слова были встречены бурей аплодисментов.

— Капрал Готорн, вы следующий, — донеслось из-за двери.

Винсент бросил последний взгляд на падающие хлопья снега и вошел в ратушу.

Толпа, стоявшая у ступенек, разразились шумными криками, когда бояре спустились с крыльца дворца Ивора и сели на своих коней.

Крики пронеслись через площадь и достигли тех, кто не мог ничего увидеть из-за снегопада, а затем двинулись дальше по боковым улочкам, запруженным народом.

Ивор поудобней уселся в седле и посмотрел на свою личную охрану, единственных солдат на лошадях. Было решено, что войско выступит пешком, так как лошади бесполезны против стен и, кроме того, все смогут двигаться с одинаковой скоростью.

— Вперед, — с хмурым видом приказал боярин.

Калинка оглянулся вокруг, и у него перехватило дыхание. Умом он понимал, что это безумие, что эта попытка обречена на провал и его товарищи никогда не поймут, зачем он это делает. Сотни Суздальцев уже были готовы к восстанию и ждали сигнала в боковых улочках, еще тысячи пока колебались, желая вначале посмотреть, как пойдут дела. Но Калинка должен был совершить этот поступок и, подбадривая себя, он стал пробираться

к выходу из таверны. Вдруг Борис и Илья схватили его мертвой хваткой.

— Я должен попробовать, — закричал он, пытаясь вырваться из их рук. — Может, Ивор прислушается ко мне.

— Тебя убьют, — прошептал ему в ухо Борис. — Ты нужен нам, мы не можем тебя потерять.

Отбрыкиваясь и крича, он был посажен обратно на место. Из боковых улиц полилась крестьянская река, перекрывая дорогу к Южным воротам. В глазах их был испуг. Разговоры о свободе и неповиновении воспламенили их души, но сейчас они в полной мере осознали, какова будет цена всего этого.

Теперь, когда настал момент истины, кое-кто из них понял все безумие этого плана и тихо выскользнул из толпы, чтобы спрятаться в каком-нибудь темном углу.

Нахатким стоял рядом с таверной и видел, как улетучивается их решимость. Не раздумывая, он покинул свое безопасное место и присоединился к восставшим.

Из снежного вихря появились фигуры Ивора и других бояр, едущих во главе войска. Завидев на своем пути толпу крестьян и ремесленников, Ивор издал грозный рев:

— Прочь, проклятые бунтовщики и трусы! Прочь с моего пути! Возвращайтесь в свои конуры, если не хотите испытать на себе мою ярость!

Другие бояре неодобрительно поглядывали на него, шепча друг другу, что только совершенно бездарный правитель мог позволить, чтобы трактирная болтовня переросла в настоящий бунт, когда улицы города заполнены отребьем с оружием в руках.

— Я сказал: прочь и по домам! — прорычал Ивор. Молчащую толпу охватил страх, в этот момент их мечта о свободе растаяла как снег в апреле, и они начали отступать.

— Вы скот! — дрожащим старческим голосом выкрикнул Нахатким, выходя на середину улицы и поворачиваясь лицом к толпе.

Все как один остановились и посмотрели на него.

— Да, вы больше не люди, вы скот. Скот для тугар и рабы для бояр и Церкви. Мне стыдно, ибо я думал, что в Суздале еще есть люди!

Нахатким перевел взгляд на Ивора, который не верил своим ушам. Он меньше удивился бы, если бы собака вдруг заговорила со своим хозяином.

— Ты, Ивор Иворович, возвращайся в свой дворец. Не совершай убийств.

— Что? — В реве боярина прозвучал вопрос, настолько он был ошеломлен непокорством своих холопов.

— Ты забыл о своем народе, Ивор. Ты предоставил нас произволу злодея, который является надругательством над нашей святой матерью-церковью. Ты хочешь погубить тех, которые могут стать спасением от тугар. Ты предал себя и нас. Веди нас, Ивор, против наших врагов, тугар и Церкви, и мы с радостью последуем за тобой. Иначе мы будем драться.

Слова Нахаткима так сильно всех поразили, что одно мгновение войско бояр и толпа Суздальцев ошеломленно смотрели друг на друга, не в силах вымолвить и слова.

Сердце Ивора пронзила боль, ибо какая-то часть его сознания понимала, что старый дурень прав и что из-за своей надменности и страха перед Раснаром он лишается возможности покончить с тугарами.

Но в то же время он был урожденным боярином, Ивором, сыном Ивора, и на него нахлынула волна ярости, заставляя умолкнуть рассудок.