Сидим, курим…
Шрифт:
Та Барби, пластмассовая, детская, с синтетическим блеском волос и прилипшей к вечно загорелому лицу улыбкой, была штампована на игрушечной фабрике. А живые московские барби с коллагеновыми губками, прокачанными животиками и воздушным шариком вместо мозгов, штампуют себя сами — в салонах красоты, на оздоровительных курортах, в кабинетах хирургов-пластиков. Штампуют по образу и подобию наиболее элитных экземпляров, улыбающихся стоматологическим оскалом с журнальных обложек.
Я уж не говорю о том, что штампованная красота по логике должна обесцениваться, а получается почему-то
Одно я знаю точно — таким вот куколкам жить не так-то просто.
Зрелище обманно-шелковой гривы лощеных волос из рекламы шампуня не корчило мои внутренности вихрем внезапной зависти. Я не всматривалась в увеличенные фотографии Синди Кроуфорд и Камерон Диаз в поисках замаскированной морщинки или выбившегося из нарочитой глянцевой приглаженности предательского седого волоска. И не радовалась вместе с папарацци и разжиревшими домохозяйками, когда у Гвинет Пэлтроу обнаружился послеродовой целлюлит. Более того, если бы расщедрившийся небесный распорядитель предложил обменять мою весьма посредственную внешность на нечто более соответствующее духу нашего жестокого времени, я ответила бы решительным отказом.
Поверхностное мнение: красавицам проще жить, у них шансов больше.
Больше шансов…
Ну да, больше шансов нарваться на истекающего вожделенной слюной придурка — такие стекаются к обладательницам модельной внешности, как мотыльки к свету лампочки. Единицы выигрывают сомнительный главный приз — роскошь с бесплатным приложением в виде мужичка, считающего себя царем и богом с завышенными эротическими требованиями.
Как и любая девушка в здравом уме я бы не отказалась прижаться щекой к шелковистому норковому меху, согреваясь от одного осознания, что невесомая итальянская шубка в пол — твоя.
Но получить в качестве шубно-квартирно-машинного бонуса кого-нибудь вроде Ленкиного Пупсика, кто уверенной походкой вознесет свое толстеющее пузо на твой личный алтарь?
М-да…
Ужин с Len'ой (crazy), ее олигархическим Пупсиком и двумя не то новыми лучшими подружками, не то требующими немедленного устранения конкурентками… Не могу сказать, что это была лучшая из возможных перспектив на вечер, я бы предпочла остаться дома и попрактиковаться в технике анималистического портрета на скорую руку — дядя Ванечка пристрастился рисовать домашних любимцев на заказ по фотографии и брал за такой портрет семьсот рублей, а мне бы тоже лишние деньги не помешали. Марина, не будь дурой, бодро соврала о съемках и осталась в стороне от местечкового рая гламура, в который…
… в который менее изворотливую меня отказался пропустить охранник с квадратным подбородком и непроницаемым лицом.
— Меня ждут, — вяло сопротивлялась я, — столик заказан на фамилию Кривошлепов. Кривошлепов Петр Петрович, а с ним…
— Я отлично знаю, кто такой Кривошлепов Петр Петрович, — охранник позволил себе довольно хамоватую ухмылочку, — вам не повезло: он здесь со спутницами.
— С тремя спутницами, — уточнила я, все еще улыбаясь, — и ждут они меня. Если вы позволите мне войти…
Даже не глядя на меня, он покачал головой.
Вечер был прохладным, низкое небо моросило препротивным дождем;
Что во мне не так? Что? Неужели у меня на лбу написано: девушка второго сорта, в дорогие рестораны не пускать? Вроде бы и принарядилась я, и вставила в уши единственные брильянтовые сережки, и разорилась на такси.
— Гланька! — из глубины ресторана Len'a (crazy) оживленно махала мне рукой. На ней было умопомрачительное платье — шелковое, струящееся, алое, наглое, как дразнящий плащ тореадора.
Мне показалось, что сумрачный страж гламурных врат пропустил меня неохотно.
Наложниц из мини-гарема Пупсика звали Анфиса и Лола. Пока мы пробирались к столику, Len'a (crazy) объяснила:
— Лола — журналистка. Хотя не понимаю, почему она так всем представляется. У нее даже среднего образования нет. А ее работа в СМИ ограничилась тем, что однажды она продала в газету «Скандалы» фотографию голой задницы певца N. Ты же знаешь N?
— Ну слышала что-то…
— Так вот, у Лолы был с ним роман. Вернее, не совсем роман, а так, перепихончик. Она этим жутко гордится. После того как в «Скандалах» вышла статья, N. бросила жена, с которой он прожил двенадцать лет. Но на Лолке он все равно не женился.
По мере того как рассказ Лены набирает обороты, затея поужинать с троицей кажется мне все менее привлекательной. Эх, ну почему я не сказалась больной? Почему-то я всегда чувствовала себя неуютно в обществе каблукастых когтистых барракуд, жалящих невидимым ядовитым зубом всех попавших в поле зрения мужчин с месячным доходом более десяти тысяч условных единиц. И они меня, соответственно, недолюбливают — не знаю уж почему. За презрительное любопытство, с их точки зрения, необоснованное?
— Анфиса — актриса, — продолжает Лена, — правда, она еще нигде не снималась. И в ГИТИС провалилась раз пять. Ты не смотри на то, как она выглядит, на самом деле ей уже черт знает сколько лет. Лет тридцать, не меньше.
Я удивленно приподняла брови.
— Они обе считают себя хищницами высшей марки. Но до меня им все равно далеко. Не знают, с кем связались, бедные. Женится он все равно на мне.
По мере приближения к столику выражение Ленкиного лица меняется с пренебрежительного на приветливое. Подойдя, она сначала смачно целует Пупсика в лысину, потом подмигивает Анфисе, потом снимает невидимую ниточку с Лолиного шерстяного платья. Идиллия, блин.
И только потом представляет меня:
— Девочки, это моя лучшая подруга Аглая. Петь, ты с ней уже знаком.
— Может быть. — Пупсик проявляет ко мне интереса не более, чем к официантке, которая едва не выпрыгивает из своей декольтированной блузы, чтобы произвести на него впечатление и заполучить в худшем случае щедрые чаевые, а в лучшем — заинтересованный взгляд плюс номер его телефона.
Лола и Анфиса относились к типажам полярно противоположным. Тем не менее обе были хорошенькими, как картинки.