Сибиряк
Шрифт:
— «Заря»!.. «Заря»!..
— Савинцев. ты? — раздался обрадованный голос лейтенанта. — Добрался? Ну, ладно. Благодарю!
— Служу Советскому Союзу! — радостно ответил Матвей, по привычке привскочив, но так стукнулся затылком, что в глазах потемнело. Услышав, как лейтенант стал передавать координаты на «Москву», Матвей не стал громко ругаться, а потер шишку и вполголоса запел, продолжая разбирать и зачищать провода:
Оте-е-ц мой был природный пахарь, ИПрисоединив конец другого провода, он прижал плечом трубку к уху. Женский усталый голос с тихой безнадежностью звал:
— «Луна»… «Луна»… «Луна»…
— Але, девушка, вы кого вызываете?
— А это кто?
— Это связист Савинцев!
— Ой, я такого не знаю. Как вы попали на нашу линию? Отключайтесь, не мешайте работать!
— А чего мне мешать-то, когда линия ваша не работает, — добродушно усмехнулся Матвей. — Говорите лучше, кого надо, может, помогу вашему горю. Да не посылайте связистов к трубе — снайпер тут подкарауливает.
— «Луну» мне нужно, товарищ связист, поищите, пожалуйста.
— На луну пока еще линия не протянута, уж что после войны будет, а покамест говорите фамилию тутошнего связиста, — пошутил Матвей, отыскивая подходящий провод.
— Голыба — фамилия, Голыба, ищите скорей. Матвей присоединил провод и начал вызывать «Луну».
— Хто це просыть «Луну»?
— Да тут девушка по тебе заскучалась, — соединяю. — Матвей соединил концы проводов, а когда взял трубку, по линии уже разговаривали:
— Какой-то незнакомый связист Савинцев порыв исправил.
— Алло! Товарищ Савинцев?
Матвей нажал клапан:
— Ну я, чего еще вам?
— Щиро дякую вас, товарищ!
— За что?
— Та за линию. Чужую ведь линию вы зрастили и такую помогу нам зробыли…
— По эту сторону фронта у нас вроде нет чужих линий…
Но вот все концы, попавшие Матвею на крючок, сращены. Снова ожили линии, пошла по ним работа. А Матвей томился от безделья, зная, что незаметно улизнуть ему отсюда не удастся. Лежать неудобно — под животом вода. Весь мокрый, грязный, смотрит он на край деревни, видимый из трубы. Горят дома. Пылища мешается с дымом. Наносит горелым хлебом. Огороды сплошь испятнаны воронками. Сады перепоясаны окопами. И трубы, голые трубы всюду. А солнце печет, и дышать трудно. Щекочет в ноздрях, душит в горле.
«Хм, чудак этот Голыба! Чудак. Все свое, все, и за эту вот деревушку, как за родную Каменушку, душа болит. Зачем ее так? Зачем людей чужеземцы позорили? Что им тут надо?..»
Ухнули орудия, и где-то вверху невидимые пролетели снаряды и с приглушенным сгоном обрушились на высоту за деревней.
«Наши бьют!» — отметил Матвей.
Он умел по звуку отличать полет своих снарядов так же, как до войны определял на расстоянии рокот своего трактора. На высоте, которую Матвею не было видно, часто затрещали пулеметы,
«Пошла пехота! — опять отметил Матвей. — Может, я под шумок смотаюсь?» Он взял трубку:
— «Заря», как там у вас?
— Порядочек! Вперед наши пошли. Огневики что делают! Вышли «тигры» да бронетранспортеры. Артиллеристы так их ляпнули, что потроха полетели.
— Значит, дела идут, контора пишет?..
— Пишет, пишет!.. Да ты откуда говоришь? — спохватился Коля Зверев.
— Не говори, сынок, в таких хоромах нахожусь, что и дыхнуть нет возможности. Перемазался так, что мать родная не узнает.
— Да где ты, чего голову морочишь?
— Где-где… В трубе, что заместо мостика приспособлена. Вот где, и вылезти снайпер не дает.
— Двадцать четвертый пришел, хочет с тобой поговорить.
— Савинцев, ты что, в трубе сидишь?
— Лежу, товарищ двадцать четвертый!
— Ну, полежи, со смертью не заигрывай. Наши идут вперед.
— Ну-к что ж, потерплю… — согласился Матвей и уныло опустил трубку.
Когда снаряды начали рваться гуще, Матвей осторожно выглянул, приподнялся, осматривая поле с бабками снопов, и вдруг радостно забормотал:
— Эй, фриц, ни хрена же ты в крестьянском деле не смыслишь! Сколько снопов в бабку ставится. Пять! А у тебя почти десяток. Погоди-и, научишься ты у меня считать…
Матвей схватил трубку:
— «Заря»! «Заря», двадцать четвертого мне.
— Нет его, ушел к пехотинцам.
— Слушай, сынок! — захлебываясь и спеша заговорил Матвей. — Снайпера я отыскал, в бабке сидит. Она больше других и в аккурат против тех изб, от которых саперы драпали. Охота мне самому его, зверюгу, стукнуть, да несподручно из трубы.
— Айн момент, позвоню в штаб батальона. Они его из минометов угостят…
— Проворней давай…
От нетерпения Матвея стало колотить. Сунул он руку в карман и стал громко ругаться:
— Асмодей! Растяпа! Табак-то весь замочил!.. Секунды тянулись мучительно медленно. «Неужели не найдут?» — ругаясь, думал он и в то же время чутко прислушивался. Рявкнули минометные взрывы.
— Там! — встрепенулся Матвей и уже смелее высунулся из трубы. Бабки не было, только клочья соломы оседали на землю.
— Так тебе, стерве, и надо! — закричал Матвей… и вдруг осекся, взглянув на пойму ручья. По ней двигались четыре фашистских танка, за ними, не стреляя, бежали немцы.
— «Заря»! «Заря»! — не своим голосом гаркнул Матвей, но «Заря» не отвечала.
— «Москва»! «Москва»!
— Слушаег «Москва», чего ты как с цепи сорвался?
— Кончай болтать, давай скорей пятого, тут танки прут.
— Где танки, товарищ Савинцев? — послышался голос командира дивизиона.
— Товарищ майор, то есть товарищ пятый! — пугаясь, закричал Матвей. — К трубе подходят уже, бейте скорее! Отсекут пехоту!