Схватка
Шрифт:
Шурочка ответила:
— Не очень, Викентий Викентьевич, но результаты весьма обнадеживающие. Не в пример той, нашей схеме. Правда, нет прочной научной основы…
— До-до, то-то и оно. Любопытно…
Крутой профиль гостя выражал легкую растерянность, похоже, что он все еще не отдавал себе отчета в происходящем или явно не хотел придавать серьезного значения, точно речь шла о ребячьих причудах. Шурочка, вскинув бровь, вызывающе повела плечом. Почти неуловимое движение — в нем проскользнуло что-то похожее на удовлетворенность, реванш, что-то
Он поднял голову, увидел массивное, вновь ставшее непроницаемым лицо профессора с застывшей в углах рта улыбкой и не сразу понял, о чем тот говорит Семену.
— …У вас на это имеются фонды? Решения? Лишняя печь? Или это, так сказать, самодеятельность за счет и в ущерб?..
Кажется, только сейчас Семен осознал всю серьезность случившегося, забормотал первое, что пришло на ум:
— Я… не совсем в курсе… Так, пробы пера в сверхурочное время. Почему вы сейчас этим занимаетесь, Александра Васильевна?!
— Не терпелось, — сказал Юрий. — Все-таки новая технология.
— Какая к черту новая технология… — сказал Семен, распаляя себя и не находя нужных слов. — Во-первых, выставка ждет экспонат уже в конце сентября!
— При чем тут выставка? — вспыхнул Юрий, чувствуя, что именно сейчас все и должно решиться, оттягивать — значит похоронить идею. «Выставка! Карьера у тебя на уме, а не выставка».
— А во-вторых, — раздумчиво заметил профессор, все еще рассматривая кассету и не глядя на Юрия, — надеюсь, вы не подозреваете институт в невежестве и не думаете, что у нас не было выбора… Если мы вам не предложили высокотемпературный вариант, то… сами понимаете… А успех может быть и случайным…
Юрий хотел вставить что-то очень резкое, важное, но упустил мысль, не мог поймать ее, сосредоточиться.
— Ну, чепуха, — обронила Шурочка.
— Да нет, не чепуха, — улыбнулся Викентий Викентьевич. — Вы что же, всерьез решили все ломать? Конечно, если завлабораторией…
— Возьмет на себя ответственность? — подхватил Юрий. — А он не возьмет, не волнуйтесь…
Профессор пожал плечами, отойдя в сторону, взял со стеллажа «самодеятельный» журнал режимов и словно бы отключился, забыл об окружающем. А Семен, наконец обретя голос, забушевал:
— Что ж это такое? Что у нас — детский сад или лаборатория? — Ноздри у него нервно раздулись, бледность лица оттеняла рыжую шевелюру. — Нет, вы поглядите на них: Колумбы, Магелланы! Элементарной дисциплины нет! Вы еще ответите мне за израсходованный кремний, вот погодите!
— Ну и ответим, — буркнул Надькин.
— Я попрошу, — рывком обернулся к нему Семен, и золотой зуб его сверкнул, как пуля. — Займитесь своим делом. Все! Исчерпано. Поговорим в другом месте.
Он ринулся к себе в конторку — должно быть, звонить по начальству. Юрий, как привязанный, двинулся вслед за ним. В кабинете спор закипел снова.
— Разговор далеко не исчерпан, — стоял на своем Юрий, стараясь не волноваться, хотя это ему плохо удавалось. — Надо исследовать транзистор всесторонне.
— Но это и естественно, — процедил Семен. — Условия в цехах иные. Так всегда было.
— И плохо. Твердим о качестве на каждом совещании, а ничего радикального не предлагаем.
Грохот поморщился.
— Тебе что, — не унимался Юрий, — заказчик схватит, что дадут. Сгоряча еще и спасибо скажет. А профессор тем более, — неожиданно для себя выпалил он, — уж ученый-то тебе обещал «за потраченные нервы». И за совесть — заодно.
Налитое багрянцем лицо Семена как-то хищно заострилось.
— Ну и что? И получу благодарность! И вернусь в институт, что — завидно? Да? Я честно эти годы вкалывал, в отпуск к мамочке не ездил. Так что же, я не имею права расти? Да? Зависть гложет?
Они стояли лицом к лицу — взлохмаченный, злой Семен и худенький, как тростинка, чернявый Юрий.
— Ты что, спятил? — пробормотал он, опешив. — Я сам сто раз мог пойти в аспирантуру. Еще в Ленинграде. И при чем тут зависть?
— Нехорошо, нехорошо, — сказал профессор и слегка осклабился. Юрий не заметил, когда он вошел. — Вы задеваете честь института.
— Ну, знаете, у института мог бы быть адвокат и получше! — И, повернувшись к Семену, раздельно произнес: — А ты имей в виду, я этого так не оставлю. Заявляю официально.
— С открытым забралом, — как-то невесело, словно обмякнув, добавил Семен.
— Ты меня знаешь. Я сказал — все!
Уже стоя в коридоре, глядя в засыпанное дождем окно на тихо ползущие к воротам машины с контейнерами, Юрий все еще не мог собраться с мыслями. Что делать? Оставлять так нельзя, хотя, честно признаться, именно сейчас ему меньше всего хотелось защищать Шурочку. Он помнил их разговор в буфете и не очень-то рассчитывал на ее твердость в серьезном конфликте. Плевать ей… А ему? Больше всех надо? И так всегда…
Из лаборатории донесся шум перебранки, голос Семена:
— Никаких подпольных прожектов! Я здесь отвечаю, Александра Васильевна. Существует программа! Не хотите, не неволю… На все четыре стороны…
«Ага, — подумал Юрий, — так тебе и надо, родненькая. Учить вас, учить».
Скрипнула дверь. Послышались робкие шаги.
Он скорее ощутил, чем увидел ее рядом. Шурочка смотрела в окно, запрокинув голову, словно старалась разглядеть нечто невидимое. Губа у нее была прикушена, глаза блестели.
— Обидели, — сказал он, смягчаясь.
— Ах, не в этом дело… Вот еще…
Но брови у нее совсем по-детски дрогнули, и между ними легла морщинка. Он почти физически ощутил вдруг прихлынувшую к сердцу жалость и тронул ее за локоть.
— Не стоит горевать. Право, не стоит.
Она улыбнулась, промокнув кулачком ресницы, и точно преобразилась, он уже наблюдал в ней эти мгновенные перемены. Бледновато-смуглое лицо ее стало удивительно доверчивым, словно все осветилось изнутри.
— А здорово ты с ними… не побоялся.