Схватка
Шрифт:
— В Польшу же, со своей любовью. — Голос его был едва слышен. Видимо, он что-то понял, может быть, то, самое худшее, чего ждал и чему боялся поверить, а все же снял перед выборами свою кандидатуру.
— Без документов?
— Во Львове, говорил, оформит, заодно с институтскими бумагами…
Но Митрич уже и сам понимал — все это вранье. Пасынок, темный парень, бывший связной, почему-то попросту решил бежать и споткнулся на первом же шагу, что-то он натворил. Не зря ж решил отстреливаться до конца там, в схроне.
Андрей же не узнавал
— Скоро прибудет старшина, — сказал Андрей, — прошу вас никуда не отлучаться.
Излишне было напоминать. Старик поглядел на него, медленно повернулся к жене:
— Дожили… — Грудь его бурно поднялась, зябкими руками он потуже запахнул кожух. — Молчишь?!
Хозяйка вскинула голову, до крови закусив тонкую губу, глаза ее стали как две искры, и Андрей ощутил за этим внезапным, полным неистребимой бабьей тоски вызовом давно копившийся бунт, готовый прорваться, положить конец притворству, старой скрытой неприязни, нелюбви, вражде.
— Сына убивают, — процедила она, затрепетав. — Те его запутали, а эти убьют…
— Кто — те? — тихо, растерянно спросил Митрич, и челюсти его напряглись узлами. — Так он что… там не один?!
Он рывком поднялся, шагнул к жене, та даже не шелохнулась, вся как изваяние, с поднятым к потолку искаженным лицом.
— Говори! Стерва…
Губы ее дрогнули в усмешке.
— Говори!..
— Отста-ань, дурак…
Андрей успел схватить железное, рванувшееся тело Митрича, до ломоты в кистях сжимал его, пока не обмякло, забившись в судорогах, и отпустил, уронив на стул. Марина рухнула головой в ладони и зашлась навзрыд.
Некоторое время в горнице стояла тишина, нарушаемая будто сейчас лишь ожившим тиканьем часов, да слышались тихие подвывы хозяйки, перемежавшиеся жарким, надсадным шепотом.
— Так, — совсем спокойно сказал Митрич. — Вот оно что… Значит, они… Спанталычили бедняжку сынка. Ну, не-ет, честного человека не собьешь, видно, рыльце в пуху. — Он говорил как в бреду и все качал седой встрепанной головой. — Узнаем, все узнаем, не может быть!
Пора было уходить…
— Не пойму, почему их ни дым, ни гранаты не взяли? — сказал Андрей, уже подойдя к двери.
Старик не ответил, глядя на жену.
— Тебя спрашивает человек.
Но та лишь захлебнулась в прорвавшемся вновь рыдании. Митрич поднялся, видимо пересилив себя, подошел к ней, тронул за руку.
— Слухай меня, — проговорил он устало, — слухай, Марина. Не сложилось у нас с тобой, может, и моя вина: любил. Не мог отступиться. Да нелюбимому, видно, бог судья. Но сыну твоему перед людьми отвечать. Его ты любишь, его и спаси. Выйдет добровольно, может, живой останется. Ступай растолкуй ему, упроси… Вот и лейтенант тебе скажет.
Казалось, она не слышит его, безжизненно глядя в шевелящийся, заросший бородой рот.
— Ступай, —
Только сейчас до нее дошло. Поднялась медленно, на миг застыв перед ним, точно слепая, положила ему руки на плечи, он спокойно снял их и подтолкнул жену к выходу…
— Пальто надень.
Не оглянувшись, лишь поплотней стянув наброшенную шальку, сгорбленно ткнулась в дверь.
Бабенко, приподняв над сугробом голову, трижды громко повторил:
— Степан, слухай внимательно. К тебе спустится мать, понял? Спускается мать! Одна, мы останемся на местах, стрелять не будем. Пропусти мать!
В ответ ни звука. Выждав минуту, Андрей притронулся к зябко вздернутому плечу хозяйки, в темноте он не видел ее лица.
— Можно идти.
Темная ее фигура медленно двинулась к схрону, казалось, она плывет над заснеженной землей на горестных своих материнских крыльях, слепая в своей любви и ненависти, ни хруста, ни шороха от легких ее шагов. Потом она присела на краю ямы, шаря ногами лесенку, видимо не найдя опоры, стала сползать вглубь. Потом донесся ее голос:
— Степа, цэ я, одна…
И утонул в короткой, яростной очереди, огненная плеть хлестнула по стене хаты. Марина тонко вскрикнула и стала валиться на бок в яму. Андрей, бросившись к бурту, в последний миг успел подхватить ее под руки, и они с Бабенко оттащили ее в сторону. Женщина стонала, Юра уже копошился в своей сумке, отыскивая бинт, потом он помог ей дойти до дверей, и оба скрылись в хате.
Какое-то время все оставшиеся молчали, зорко наблюдая за буртом, изредка выплевывающим брызги огня.
— Мать стрелял! — растерянно прошептал Мурзаев, словно только теперь осознав случившееся, в блестящих глазах его застыл ужас.
— Яблоко от яблони… — буркнул Политкин. — Поквитались.
— Мать стрелял…
— Может, он не разобрал, что это она, — предположил Политкин, участливо глядя на Мурзаева. — Надо же… Зверюга, хуже волка, тот закапканенную лапу сгрызает…
— Нехай бы себя и сгрызли, — сказал Бабенко, — легче б людям дышалось…
Вдали, осиянный закатной луной, серебряно полыхал лес, и все вокруг — исполосованные тенями искрящиеся буераки, сквозные, припущенные фиолетовым снегом березнячки, золотая петля реки с глазастыми мазанками по берегу, — будто подсвеченное волшебным фонарем, казалось ожившей сказкой. И странно до жути было сознавать, что в этой сказке таится человечья ненависть, свистят пули, рвутся сердца… Андрею вдруг вспомнились слова, некогда вычитанные в завалявшейся на чердаке затрепанной книжке: пугающая, как внезапный обвал под ногами, коварная, темная, граничащая с мистикой фраза об извечном симбиозе добра и зла, о том, что одно неспособно существовать без другого. Всем своим напряженным, промерзшим до костей существом ощутил он в этих полузабытых словах какое-то смутное, горькое откровение.