Схватка
Шрифт:
— Есть.
— Так-то, летчик-писатель.
Казалось, она сама смущена своей бойкостью, уткнулась в кружку и долго не отрывалась от нее, потягивая мелкими глоточками остывший чай.
— О сансостоянии подполковнику все-таки сообщу, пусть он вас взгреет. А сейчас надо в поссовет, насчет банного дня для вас… Проводишь, сержант?
Юрка завороженно кивнул.
— Так скоро? — сказал Политкин.
А Николай добавил:
— Посидели бы, потравили, как там Львов оживает…
— Давно ожил. Как-нибудь в другой раз. Ну, сержант, пошли. — Она потрепала Юру по плечу
— Так решается судьба мужчины, — сказал Политкин.
Бабенко уточнил:
— Она его из рук не выпустит, поверьте, есть опыт.
— Подбери сопли, — буркнул Николай, — она ж по-товарищески.
— Ты гляди, шо з им делается, с Колей, как его жизнь обмяла! — хлопнул в ладоши Бабенко. — Король разведки — защитник слабого пола.
— Одно другому не мешает, цуцик.
— Само собой. Тебя она по-товарищески взгрела, а его по-товарищески устраивает в институт. Есть разница?
— У меня всего-то пять классов и коридор.
— Во-он оно что? — удивился Политкин. — А она, бедняга, думала, ты академик.
Андрей угощал подполковника традиционной закуской: капустой и салом, которое прислала Николаю мать в посылке вместе с флягой первача, хранившегося до праздника выборов.
— Ну, а как твои сердечные дела? — прищурился подполковник и тотчас опустил глаза. Андрей даже растерялся, глупо уставясь на его обветренное, кирпичного цвета лицо. — Ну-ну, не скрывай, в поселке, брат, все на ладони, поговорил с девкой, уже приметили…
— Информация этого всезнайки Довбни? — В эту минуту он был искренне возмущен. — Сплетня!
— Да и по тебе видно, — подначил Сердечкин, налегая на капусту, — и с лица слинял, взгляд неспокойный… А вообще, я видел ее, приходила к участковому насчет каких-то документов.
Даже сердце сжалось: документы! Должно быть, это связано с ее отъездом. Вот тебе и чепуха… Защемило и прошло потихоньку, осталась тягостная пустота.
— Разные люди, — пробормотал он. — Да и возраст… Уезжают они в Польшу.
— А ты встань поперек дороги! За любовь воевать надо.
— Хватит, навоевался.
Не хотелось ворошить душу, и Сердечкин, кажется, понял.
— А возраст тут ни при чем, что мы, старики? — Видно, был задет за живое, подумав о своей Анечке. — В жизни не угадаешь. Чтобы сошлись две половинки — один случай на миллион… Вот мне повезло, за что — не знаю. — И поспешно добавил: — Так что смотри, а вдруг и есть тот самый случай…
— Как там ваша жена поживает?
— Да ничего, легкие беспокоят. Это после Мазурских болот. Вот если отзовут наконец, отправлю на курорт. А пока устроюсь, здесь оставлю, дружок у меня, бывший партизанский командир, под Ровно колхоз подымает, поживет у него на парном молоке…
Он говорил так, словно отзыв — дело решенное, хотя в голосе его не было уверенности. Может быть, боялся сглазить судьбу. Наверное, он и на фронте ни на минуту не забывал о своем подмосковном заводе. Недаром с каждой почтой ему приходил оттуда ворох писем.
— Ну, ладно, — сказал, отодвигая тарелку, — Люба, наверное, уже ждет. С Довбней договорились —
Некоторое время подполковник молчал, сминая в руках шапку. На лбу собрались морщины.
— Да, — сказал он, точно размышляя вслух, — само это изуверское слово «национализм» не могу принять, с души воротит. Может быть, если глядеть в истоки, родилось это как форма протеста против рабства, бесправия. Самовыражение! — Он поднял глаза, знакомо потерев переносицу, как всегда, когда стеснялся прописей, которые постигал сам, собственным сердцем. — А потом это выродилось в борьбу честолюбий, извращено войной, а самое ужасное — многие просто стали жертвой обмана. Запуганы! Методы вожаков национализма их же выдают с головой — шантаж, убийства!
Он поднялся, не спеша надевая шинель.
— Постарайся, чтобы все было на уровне. Самодеятельности, слышал, помогаешь, это хорошо. Выборы должны пройти нормально, свою же власть выбирают… Ну, бывай, желаю успеха!
Ничто не предвещало беды в этот солнечный, нежданно теплый день.
С утра мимо окон потянулась бесконечная вереница машин и орудий: воинская часть возвращалась из-за границы на расформировку. Об этом стало известно от Политкина, бегавшего разжиться сигаретами за километр, к лесу, где стала на ремонт автоколонна. Потом какой-то заезжий шофер передал Юрке учебники от Любы, и помкомвзвода зарылся в них до обеда. В полдень за ним зашла месткомовка тетка Гапа, и он вместе с ней и заводскими агитаторами отправился на хутор по хатам… Потом явился Николай, чисто выбритый, в отглаженных галифе и почищенной кожанке, и попросился на именины к Насте…
— Так мы с Бабенко, товарищ лейтенант, как обещали…
Уже в сумерках, когда Андрей, проверив пост, прилег на койку не раздеваясь, кто-то робко заскребся в дверь, затукал щеколдой.
Это была Фурманиха. Всего лишь… Ему стоило труда унять волнение. И он с грустью понял, что тягостный покой, казалось установившийся в душе, и то, что он будто бы смирился с неизбежным отъездом Стефы, — самообман… Прикрутил фитиль и привычно сел у стены, чтобы не маячить в окне. Старухе предложил табуретку.
Она пристроилась за столом и с ходу горячо, заученно-умоляющей скороговоркой стала объяснять ему, что дело с этим проклятым золотым не стоит гроша ломаного, а если раздуть такой пустяк, то ей не поздоровится, потому что «закон — как жернов, замелет, только сыпни зерно», а она — бог свидетель — больше пальцем к такой коммерции «не дотрогнется». И если у лейтенанта доброе сердце, то он простит ее и не станет «кидать спички в керосин», а лучше она отдаст ему тот проклятый золотой, может, когда пригодится зуб вставить. И она даже рассмеялась блаженно, представив, как оно будет красиво — молодому человеку с золотым зубом. Бывало, при панах парни на здоровый зуб коронку ставили, для шарму.