Шутиха (сборник)
Шрифт:
Диктатор молчал, и это молчание было в его пользу — поэтому Антисфен заговорил первым.
— Что вам от меня нужно?
Диктатор молчал.
— В конце концов, по какому праву?..
Диктатор молчал.
— Что вам от меня нужно?! — Антисфен сорвался на крик.
— Эликсир, — диктатор произнес это слово очень тихо, одними губами, но Антисфен понял бы его, даже если бы тот снова промолчал.
— Я вас не понимаю.
— Не морочьте мне голову. Я не специалист, и не знаю точно, какими конкретно
Антисфен молчал.
— Хорошо. Крустилл!
За спиной Антисфена щелкнули каблуки.
— Слушаю, ваше превосходительство.
— Этот человек должен сказать «да». Уведите.
Самостоятельно идти Антисфен уже не мог, и конвойные несли его за руки и за ноги. Потом его прислонили к стене. Антисфен покачнулся, но устоял. Площадь металась перед глазами. Офицер начал читать приговор. Антисфен знал приговор. Короткий и ясный, как автоматная очередь.
Согнанная на площадь толпа угрюмо молчала. Антисфена считали чудаком, тронутым, юродивым — никому не делавшим зла. Поэтому они молчали — это была привычная форма протеста.
К концу приговора часы на ратуше начали бить полдень, заглушая слова. Слова, слова, слова… Кто сказал?.. Не помню.
Четверо солдат выстроились напротив. Защелкали затворы автоматов. Офицер с парадными шнурами поднял руку. Антисфен ясно видел черные дырки стволов. Сейчас…
Ударило рваное пламя. И наступила тишина.
— Вы что, ослепли?! — орал офицер. — С тридцати шагов в человека попасть не можете? — он снова махнул рукой. Ударили автоматы. Пули выбивали куски кирпича из стены, но Антисфен продолжал стоять.
Офицер выругался, вырвал автомат у одного из солдат и тщательно прицелился. И в этот момент Антисфен понял.
Люди видели, как разлепились в улыбке разбитые, запекшиеся губы, как приговоренный отделился от стены и пошел навстречу солдатам. Офицер судорожно дернул спусковой крючок, но очередь снова обогнула избитого человека и впилась в стену, кроша штукатурку. Несколько женщин из толпы забились в истерике. И тут солдаты бросились бежать. Молодые, здоровые парни — им никогда еще не приходилось стрелять в пророков…
Антисфен ускорил шаги. Он не знал, сколько длится действие эликсира, и ему надо было успеть дойти до дворца. А позади него, все увеличиваясь, шла толпа, подбирая по дороге брошенные гвардейцами автоматы…
…Антисфен поставил точку, отложил рукопись на край стола и с удовлетворением откинулся на спинку кресла. И в этот момент раздался требовательный стук в дверь. Он знал, что рано или поздно так случится, но… Это было слишком больно.
Дверь рухнула, и в комнату ворвались гвардейцы.
Диктатор, розовощекий, гладко выбритый, сидел за массивным дубовым столом старинной работы и улыбался. Во всем огромном зале с колоннами и лепными завитушками на арочном потолке не было ничего, кроме этого стола.
— Не буду утомлять вас молчанием, как в вашей книге, — он продолжал улыбаться. — Оставим эликсиры алхимии. От вас мне нужно отречение. Хорошо поставленное, публичное, с представителями прессы. Награды не обещаю. Но жить будете.
Антисфен молчал.
— Знаете, я читал ваши… опусы. Хорошо пишете. Но не стоит так подробно следовать сюжету. Ведь у вас там, насколько я помню, дальше идет пытка. И расстрел.
Антисфен молчал.
— Хорошо, тогда не будем ограничивать фантазию автора. Только без эликсиров. И расстрел мы не будем откладывать на завтра. Крустилл!
За спиной Антисфена щелкнули каблуки.
Самостоятельно идти Антисфен уже не мог, и конвойные несли его за руки и за ноги. Потом прислонили к стене. Антисфен покачнулся, но устоял. Площадь плыла перед его глазами. Приговор он знал — короткий и ясный, как автоматная очередь.
К концу приговора часы на ратуше начали бить полдень, заглушая слова. Слова, слова, слова… Кто сказал? Гамлет.
Четверо солдат выстроились напротив. Защелкали затворы автоматов. Офицер с парадными шнурами поднял руку. Сейчас…
Ударило рваное пламя.
Но Антисфен продолжал стоять, оцепенело глядя, как пули выбивают из стены куски штукатурки вокруг него.
Тени моего города (цикл рассказов)
ЖИЗНЬ, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО
Это рассказ о студенте Альбере и зеленоглазой Женевьеве, это расказ о холодном море и драчливых чайках, это рассказ о журавле в небе, и синице в небе, и ветре в руке, плотно сжатой в кулак, ибо у нас в руках редко остается нечто большее; это рассказ о бутылке шампанского, откупоренной невпопад, это рассказ о зеленоглазой Женевьеве и студенте Альбере, и о жизни, которой не было.
Если вы знаете больше, то рассказывайте вы, а я буду молчать.
Дышать было скользко. Он шел по заснеженной набережной, смешно шаркая башмаками по плитам, он дышал и все не мог подобрать другого слова. Да, скользко. Иначе как назвать то ощущение, когда соленый сквозняк послушно заползает внутрь, чтобы мгновением позже стремглав ринуться вниз, в душу, в самую сердцевину, чертя на склонах замысловатые петли?
Он шел по набережной, смешно шаркая башмаками по плитам, и втихомолку посмеивался над собственной высокопарностью.