Шутиха (сборник)
Шрифт:
А через другой проход в рубку уже входила, музыкально шелестя чешуей крутых бедер, Добрая Мамочка, наконец обретя свое пропавшее тело. И ее страстный взгляд был намертво прикован к бравому обер–сержанту Небейбабе.
— О да, любовь! – проворковала Добрая Мамочка шаляпинским басом (похоже, ее лишай–толковник был настроен заранее). – Вы правы, служитель Мудрого Терца! Я вся горю! Иди же ко мне, моя крошка! Я вижу: ты спешил, ты увешал себя брачными тяжестями… Это ничего, что я такая большая?
— Эх! – залихватски махнул рукой Небейбаба, твердо решив не посрамить чести десанта. – Однова живем! Всегда любил крупных женщин!
— А я скреплю ваш союз узами брака! – раскатился по рубке густой голос Росинандоса–младшего. – Ибо браки воистину творятся на небесах, где мы сейчас и находимся!
Альеносхромп растерянно моргнул глазными заслонками:
— Но ведь Василий Архипович – член нашей ячейки! Как же…
— Очень просто! – подбоченясь, ОРайли наскоро затыкала пострадавший орган кусочком жевательной резинки «Paradise Fruit». – Святой отец, как вы относитесь к смешанным межрасовым семьям нового типа? Я имею в виду браки сапиенсов…
– …И искусственных интеллектов! – хором вякнули из-под потолка Телепень с Сыроежкой.
– …в том числе – нетрадиционной ориентации!
— На колени, дети мои! – воссияла над крикунами улыбка Росинандоса. – В беде и радости, в болезни и здоровье объявляю всех, здесь присутствующих, единой семьей!
— Что, и меня тоже? – изумился капитан Стриммер.
— А кто иначе будет покидать семью последним?! Горько!
— По курсу планета! – помешал общему поцелую вопль Сыроежки. – Условия жизни: идеальные!
— Эдемо–версия 2.0! – не удержался Телепень.
«Она голубая! Голубая!» – шептали губы головы андро–стюарда, и слезы радости катились по силиконовым щекам. ОРайли и Добрая Мамочка переглядывались, заранее представляя, как будут по–семейному изредка меняться телами. Небейбаба сочинял в уме рапорт об отставке, а Гамарджоба, глядя на пустую бутылку в руке капитана, намечал будущее расширение бизнеса дяди Васо.
— И назовем мы эту Землю Обетованную… – начал было Росинандос.
— Не надо! – перебил его грибоум. – Даю увеличение. Смотрите сами.
Над обоими полюсами планеты полыхало Северо–Южное сияние, складываясь в отчетливую надпись:
HAPPY END!
Вторые руки (пьеса)
Справедливости ищешь? Наплюй и забудь!
Богатей или нищий? Наплюй и забудь!
Захотелось весы привести в равновесье?
В одну чашу наплюй, про вторую забудь.
Действующие лица:
Лавочник
Хомо Дозяйка
Блин Поприколу
Околоточная
Подержанные вещи
Явление первое
Глаза у Лавочника завязаны поясом, напоминающим пояс от кимоно: длинный, узкий, концы свисают сзади двумя косами. На поясе нарисованы два глаза, там, где им, собственно, и полагается быть. Поверх повязки Лавочник носит очки в роговой оправе, с толстыми стеклами.
Все пространство заставлено стойками с подержанной одеждой. Видно, что вещи недорогие, вышедшие из моды. Складывается впечатление,
Тишина.
Лавочник (сидя за столом и уставясь перед собой, голосом сомнамбулы или телефонного автоответчика). День – ночь, сутки прочь. День – ночь, сутки прочь. День – ночь… (Внезапно истерически кричит.) Прочь!!!
Легкий сквозняк пробегает меж стойками.
Колышутся вещи – чуть-чуть.
Кажется, что в тишине, на самой границе слышимости, возникает смутный шум голосов, музыка, чтобы почти сразу умолкнуть.
Лавочник (вытирая разом вспотевший лоб). Извините. Извините, пожалуйста. Я не хотел. Нервы ни к черту. Сейчас будем начинать. Просто вы так тихо собрались… Я не заметил.
Встает, снимает очки, протирает стекла платочком и вновь надевает. Смотрит в зал: внимательно, пристально. Он не производит впечатление слепого ни движениями, ни поведением. Минута другая, и про чудной пояс-повязку начинаешь забывать.
Лавочник. Здравствуйте. Вы, наверное, уже заждались. Не сочтите меня грубияном, но я нарушу традицию и не стану молить почтенную публику о снисхождении. Спросите: почему? Ну, во-первых, я не верю в снисхождение. Во-вторых, разучился молить. Очень глупо выгляжу: молю, молю, а толку… И в-третьих, снизойти ко мне все равно не в вашей власти. Публика есть публика, этим все сказано. Поэтому мы просто начнем. Ладно? Только скажите, я очень прошу вас, скажите: там, снаружи, вечер? У вас – вечер? Поздний?! Скажите, что вам стоит… Вечер, да? Скоро звезды? Ночь?!
Сквозняк.
Трепет вещей.
Голоса вдалеке. Где-то один раз бьет колокол.
Лавочник жестами показывает, что не хотел ничего дурного. Тишина. Он выбирается из-за стола и начинает бродить по сцене, трогая товар.
Лавочник. Это хорошие вещи. Сюда мало кто заходит, но это ничего не значит. Они просто не понимают. Это очень хорошие вещи. В них чувствуется сердце. Готовое забиться, едва вторые руки – ваши или чьи-нибудь еще – тронут ткань, расправят складки. Да, их уже носили. Ну и что? Вот превосходная куртка. (Берет кожаную куртку, вертит.) Это был мелкий рэкетир по кличке Шелупонь. Ларьки, магазинчики, попытка выбиться в люди – он под людьми понимал что-то свое, поэтому, наверное, не выбился. Жизнь как жизнь, не хуже, не лучше прочих. Правда, часть его знакомых полагала иначе…