Шрам
Шрифт:
— А ведь вы не врёте, Солль… Любому другому я не поверил бы, но вы… Жаль, но вы действительно не знаете, — и Фагирра выпустил его руку. — Знает Тория. Да?
Эгерт чуть не упал. Не сознавая, что делает, хотел присесть на топчан — и отшатнулся; Фагирра мягко подтолкнул его в кресло, и Эгерт, не удержавшись на ногах, ударился затылком о высокую деревянную спинку. Руки его мёртвой хваткой вцепились в подлокотники.
Палач вопросительно уставился на Фагирру — тот устало бросил ему:
— Погоди…
Подтянув трёхногий табурет, он уселся перед Соллем, устилая пол складками плаща:
— Я повторю: вы мне симпатичны, Эгерт… У меня нет от
Смерив Эгерта взглядом опытного портного, тот метнулся в угол и вытащил из гремящей груды подходящее, по его мнению, орудие. На изогнутом клюве клещей поблёскивало масло — палач был мастеровит и аккуратен, и даже рукоятки клещей были приспособлены для особой надобности, отточены, как два гигантских шила.
Эгерт зажмурился.
— Не поможет, — вздохнул Фагирра в наступившей для Солля темноте. — Не поможет, Эгерт, что вы, как ребёнок… Это жизнь, бывает всякое, нечего закрывать глаза… Ну ладно, не надо, не смотрите. Суд состоится, по всей видимости, послезавтра — за вами присмотрят и придут; нужно ли говорить, что удирать не стоит? Не нужно, вижу, вы сами понимаете… А если вам понадобятся через пару дней деньги на дорогу в Каваррен — я ссужу, а вы потом вернёте… Да?
Эгерт попытался вспомнить смеющееся лицо Тории — и не смог.
Изуродованный Мором город снова хотел жить.
Из далёких и близких мест являлись наследники, претендующие на осиротевшие и порядком разграбленные дома, мастерские и лавки; тут и там затевались склоки и тяжбы. Ремесленные цеха, изрядно поредевшие, отступили от освящённых веками правил и принимали в свои ряды даже недоучившихся подмастерьев; в городские ворота с рассвета и до ночи валом валили весёлые и злые провинциалы — в основном молодёжь, честолюбивая и желающая немедленно выбиться в люди, то есть разбогатеть и жениться на аристократке. Аристократы возвращались тоже, и по мощённым улочкам снова разносился стук копыт и колёс, снова покачивались паланкины в руках ливрейных слуг; на улицах снова появились дети: розовые карапузы на руках кормилиц и чумазые трущобные ребятишки одинаково радовались выпавшему наконец чистому белому снегу.
Днём в городе царило оживление — но ни одна ночь не обходилась без стонов и слёз, кошмаров и горестных воспоминаний. По нетронутым ещё пепелищам бродили сумасшедшие, потерявшие рассудок в дни Мора — их жалели и боялись даже бродячие собаки. Не было семьи, не понёсшей утрату, и потому так всколыхнулся город, когда осипшие на холоде глашатаи поведали о предстоящем процессе.
За одну ночь в университете не осталось ни одного целого окна; те из горожан, кто не поверил в гнусное преступление декана и его дочери, вполголоса переругивались с соседями и домочадцами, приводя в доказательство своей правоты один только убийственный довод: не может быть! Большинство сомневалось, кривило губы и пожимало плечами: маги… Кто их знает… Этих магов простому человеку не понять, а ведь Мор явился откуда-то… Колдуны, пусть им…
На площади случилась драка — группка студентов насмерть сцепилась с озлобленными мастеровыми, и дело дошло до крови, и только суровое вмешательство стражи положило конец побоищу; студенты, избитые, оскаленные, удалились в университет, и вслед им летели камни.
Ещё вечером накануне процесса у здания суда
В зал пустили далеко не всех — но, учитывая важность дела, судья милостиво разрешил горожанам занять и пространство в дверях, и коридор, и ступени, так что просторное помещение суда оказалось связанным с площадью широкой человеческой лентой; люди передавали услышанное из уст в уста, как передают по цепочке воду во время пожара, и всё, сказанное в суде, становилось через несколько минут достоянием площади.
Начало слушания всё откладывалось и откладывалось; сидя на длинной скрипучей скамье, Эгерт равнодушно смотрел, как переговариваются за спинкой пустого судейского кресла служители Лаш, как чинит перья канцелярист, как мостятся на скамейке напротив какие-то перепуганные лавочники — тоже свидетели, свидетели Мора… Всё должно быть по правилам. Жаль, что нельзя призвать в суд тех несчастных, чьи тела покоятся под холмом, жаль, что нельзя призвать декана Луаяна… Ему не встать из под земли — даже на помощь любимой дочери.
Повернув голову, Эгерт увидел в зале студенческие шапочки с бахромой — и сразу же отвёл глаза.
За длинным столом возились два писца; Эгерт услышал, как один негромко спрашивает другого:
— У тебя нет пилочки для ногтей? Ноготь сломал, тьфу ты…
Толпа возилась, толкалась, перешёптывалась, с одинаковым любопытством разглядывая мрачное убранство зала, писцов, Эгерта, стражников, судейское кресло, игрушечную виселицу на столе — точную копию возвышавшейся у входа… Скамья подсудимых была пуста, и только рядом с ней, на табурете, примостился невзрачного вида человечек в мешковатом балахоне; на коленях у него лежал полотняный мешок, и в его очертаниях Эгертовы глаза без труда угадали скрытый внутри предмет.
То были клещи с длинными ручками.
Миновало десять минут, потом ещё десять; зрители, наконец, возбуждённо заозирались, и Солль увидел шествующего к возвышению судью. Его сопровождал человек в капюшоне — Эгерт знал, кто это. С трудом поднимая ноги, судья взобрался по обшитым бархатом ступеням и тяжело опустился в кресло; Фагирра стал рядом, не поднимая капюшона, и Эгерт почувствовал на себе его внимательный взгляд. Судья прошелестел что-то сорванным голосом — канцелярист подхватил его слова, подобно звонкому эху:
— Введите обвиняемую!
Эгерт втянул голову в плечи, не отрывая глаз от серых разводов на каменном полу. Зал приглушённо зашумел, звякнуло железо — и тогда к Соллю вернулась его способность чувствовать чужое страдание.
Не поднимая головы, он кожей ощутил, как вошла Тория — сплошной комок боли и отчаяния, стянутый упрямой волей; он почувствовал, как первым же взглядом, жадным, полным надежды, она ищет в зале его, Эгерта, и как этот взгляд теплеет, остановившись на нём. Он понял, что она уже всё знает, знает об уготованной Эгерту роли — и всё равно радуется самой возможности его видеть, и всё равно надеется, искренне, как ребёнок, надеется на самого дорогого ей человека…