Шпион императора
Шрифт:
– Я только один знаю его рецепт, а этот флакон последний, оставшийся у меня.
– Это досадно, – сказал заинтригованный трактирщик. – А каково на вкус это снадобье? Наверное, отвратительно?
– Ничего подобного! Да вот понюхайте сами!
С этими словами Монтрон быстро откупорил флакон и приставил его к ноздрям любопытного трактирщика.
Летучие испарения жидкости быстро сделали свое дело. Трактирщик вдруг закачался, выпустил из рук шумовку, его руки схватились за воздух, и если бы Анрио и Монтрон не успели подхватить его на руки, он рухнул бы на пол, не будучи в силах преодолеть внезапную
Тогда «гуртовщики» отнесли его в ближайший к кухне чулан, где и положили на кучу рогож.
– Ну, что скажете? – с торжествующим видом произнес ботаник. – Что лучше: мой маленький скромный флакончик или ваши шумные пистолеты? Скоро, действенно и чисто!
– Дивное средство, дорогой Монтрон! Ну а теперь нам остается заняться работником. Впрочем, с этим-то не будет никакой возни. Достаточно будет небольшой веревки…
– И хорошенького кляпа в рот! – весело договорил Монтрон.
Они направились к конюшне, где сразу напали на работника, нагнувшегося к яслям, чтобы подсыпать овса в ожидании лошадей эрцгерцогини, и связали его.
Бедняга принялся умолять, чтобы его не убивали.
– Не делайте мне зла, господа жулики, – кричал он. – Я все скажу, скажу, куда хозяин прячет деньги, где хозяйка держит свои драгоценности.
– Молчи, – сказал Анрио, – мы не разбойники. Держи, вот тебе талер, чтобы доказать тебе, что мы не покушаемся ни на драгоценности твоей хозяйки, ни на золото твоего хозяина. Веди себя смирно, не шуми, и мы не сделаем тебе ничего дурного!
Ввиду того, что работник продолжал стонать, Монтрон засунул ему в рот платок, в который завернул грецкий орех, найденный на кухне, после чего сказал ему, что придет освободить его приблизительно через час.
Затем, достав пистолет, Анрио сказал ему:
– А теперь – марш! Спускайся!
Он поднял крышку погреба, заставил работника сойти вниз, после чего, опустив тяжелую дубовую крышку, он завалил ее тяжелыми кусками дерева и железа.
– Теперь скорее переоденемся, – сказал Анрио, – наверное, у трактирщика найдется перемена платья.
Они принялись рыться в кухне. Вскоре Анрио удалось найти жилетку, которая могла сойти за костюм конюха, а Монтрон торопливо надел белый халат и полотняный колпак, составляющие во всем мире поварской мундир.
Переодевшись таким образом, они взглянули друг на друга и покатились со смеху.
Вдруг на лестнице послышался шум быстрых шагов; они не без тревоги насторожились. Неужели их застали врасплох?
Анрио поднес руку к поясу, нащупывая под жилеткой конюха свои пистолеты.
– А, дело сделано? – крикнул им хорошо знакомый голос. – Как раз вовремя!
Появился ла Виолетт.
– Ну, теперь каждый на свое место! – весело сказал де Монтрон, поворачиваясь и осматривая себя со всех сторон.
– Я бегу в конюшни! – сказал Анрио.
– А я остаюсь при плите!
– Что касается меня, – подхватил ла Виолетт, – то я останусь у порога, притворяясь содержателем почты, и рассыплюсь в приветствиях по адресу императ… Чтобы меня черт побрал! Как бы мне не ляпнуть ей такого словца! Я рассыплюсь в приветствиях по адресу ее императорского величества эрцгерцогини. О, как трудно мне будет называть таким образом супругу нашего императора!
– А что наша трактирщица? –
– Она заперта в верхней комнате. Ваш покорный слуга обещал ей тысячу поцелуев, если она найдет силы продержать язык в неподвижности в течение часа.
– Ну, а если она все-таки закричит, позовет на помощь?
– В таком случае ей обещан самый искусный пируэт моей палки, какой только когда-либо производился мною, – с невозмутимым хладнокровием ответил ла Виолетт. – Но я совершенно спокоен, – продолжал он с уверенной улыбкой. – Екатерина обожает меня и потому будет молчать. Я придумал целую историю. Екатерина уверена, что мы состоим на службе у австрийского императора и что наша цель – помешать эрцгерцогине Марии Луизе вступить в переговоры с заговорщиками-французами.
– Вот это прелестно!
– Екатерина не только не выдаст нас, но, быть может, даже поможет.
– Ла Виолетт, вы – великий человек! – с энтузиазмом сказал Монтрон.
– Во всяком случае – довольно большой! – улыбнулся тамбурмажор, вытягиваясь во весь свой гигантский рост.
– Тише! – сказал вдруг Анрио, настораживаясь. – Вы слышите? Лошадиный топот!
– Это они! Это эрцгерцогиня! Скорей на места и постараемся разыграть как можно лучше наши роли! – крикнул ла Виолетт, а затем поспешил встать на заранее выбранное место у порога гостиницы, держа колпак в руках, наклонив свое гигантское туловище и будучи наготове приветствовать подобающим образом ту, которую он не привык называть эрцгерцогиней.
Наконец перед порогом гостиницы с грохотом и звоном остановилась карета и оттуда вышли два офицера и две дамы свиты Марии Луизы. Вскоре там же остановилось ландо. Оба офицера бросились к дверцам и, почтительно распахнув их, замерли в ожидании.
Из ландо показалась Мария Луиза, которая рассеянно и небрежно ступила на землю.
За ней показалась гувернантка, ведшая ребенка – того самого, которого звали прежде Римским королем, а теперь, при венском дворе, Францем. Позднее ему так и пришлось умереть в мундире австрийского офицера, сохраняя этот псевдоним, оставаясь симпатичным, несмотря па все свои странности. Теперь глубокая грусть сквозила в его гордом, нежном взоре. Мать не любила его, и материнские ласки были неведомы ему, а кругом него виднелись только равнодушные, презрительные, ироничные физиономии.
Что же! Ведь он был сыном побежденного! Ему разрешали жить, так как в его жилах текла кровь Габсбургов и его мать была дочерью немецких императоров, но в малейших деталях этикета ему давали чувствовать, что он – отродие проходимца-солдата, человека, враждебного законным королям, основателя плебейской аристократии, дерзкого раздатчика корон и тронов своим родственникам, завоевателя, пронесшего трехцветное революционное знамя через все страны Европы!
Юный принц уже начинал чувствовать свою изолированность в императорском дворце Шепбрунна. У него не было маленьких товарищей по играм, с которыми он мог бы забавляться, кричать, смеяться; его любимую гувернантку, де Монтескью, прогнали, а самого отдали на руки воспитателям и лакеям-немцам; он не слыхал вокруг себя ни единого французского слова, но все-таки из упрямства старался читать французские книги, говоря, что не хочет забывать язык своего отца.