Схолариум
Шрифт:
— А сама как думаешь?
Домициан? Нет, он не мог ее заинтересовать. Слишком светлый, слишком яркий, поверхностный, но при этом расчетливый. Мария покачала головой.
— Маленький? Симпатичный…
Сестра снова покачала головой.
— Но не темный же? Он ведь магистр.
А почему бы и нет? Именно он. Однажды Касалл сказал, что у него острый ум и что он зловещий. Ум у него и правда острый как бритва. Он учился в Париже, а потом еще в Праге и Эрфурте. При слове «Эрфурт» Касалл стукнул по столу и презрительно скривил рот. В Эрфуртском университете господствовали номиналисты [22] с их радикальным
22
Номинализм — направление в средневековой философии, считавшее понятия лишь именами. Номиналисты утверждали, что реально существуют лишь отдельные вещи с их индивидуальными качествами. Общие же понятия не только не существуют независимо от вещей, но даже не отражают их свойств и качеств.
«Спрошу, не хочет ли он получить одну из книг Касалла», — пробормотала Софи себе под нос, страстно желая, чтобы общество наконец разошлось. Гости постепенно откланивались. Магистры еще стояли все вместе, тихонько переговариваясь, в то время как большинство студентов уже покинули зал. Мать и сестры проводят Софи домой, но нужно подождать, когда уйдут магистры. Студенты, не отходившие от Ломбарди, поблагодарили за гостеприимство: Домициан — в своей раскованной манере, Лаурьен — робко склонив голову. Ломбарди же просто улыбнулся. И тут она напрямую спросила его, не хочет ли он получить «Theologia summi boni». Он внимательно на нее посмотрел.
— Я не могу сохранить все книги, — объяснила она, невинно поглядывая на него своими васильковыми глазами, — а вы наверняка найдете ей применение.
Домициан взглянул на Ломбарди.
— Да, наверняка найдет. Он всегда находит применение истинам, не взращенным на навозе нашего клироса.
Ломбарди улыбнулся:
— Если вы хотите подарить мне эту книгу, то у вашей щедрости нет более пылкого поклонника, чем я.
Она поняла, что не ошиблась в нем. В его словах не было серьезности, но пока еще она этого и не ждала. Пока она искала на ощупь, а он был столь необходимым ей крючком.
Она пригласила его в расположенный позади дома сад и положила раскрытую книгу на ограду. Он склонился и полистал страницы. Такая книга стоит целое состояние, она, должно быть, переписана прямо с оригинала, а еще на полях есть комментарии Касалла — мелкий, не очень разборчивый почерк, буквы клонятся то в одну, то в другую сторону, как будто никак не могут выбрать направление.
Он спиной чувствовал ее взгляд. Как маленькие острые стрелы. Но у него бычья шкура, ее так легко не пробьешь.
— А вы ее читали? — спросил он, не отрывая глаз от страницы.
Услышав четкое «Да, конечно», кивнул. Естественно, она читала, ее пристрастие к книгам известно всем.
— Говорят, что вы считаете, будто на свете нет более безбожных мест, чем артистические факультеты, — снова голос у него за спиной.
— Кто вам такое сказал? — Ломбарди обернулся.
Удивительно, она до сих пор не замечала, что под темными локонами у него голубые
— Мой покойный супруг.
Все это время она сидела возле ограды. Он подошел и сел рядом. От его волос пахло розовой водой.
— Да, более безбожного места не существует. Если вы ищете Бога, то никогда не приближайтесь к артистическому факультету, где про Бога все говорят, но никто в него не верит.
— Вы ищете доказательства его существования.
Он засмеялся:
— Да, но мы их не находим.
— Это неправда. В этих книгах полно доказательств — онтологических, герменевтических, метафизических…
Он с улыбкой смотрел на нее. Она собирается беседовать с ним об онтологических доказательствах существования Бога? Ведь всего несколько дней назад, сразу после поминок, он прочитал в ее глазах нечто совсем иное. В тот раз она скорее выискивала несколько иные доказательства.
— Если вы хотите подарить мне книгу, я буду несказанно счастлив. Но сейчас мне все-таки пора идти, пока люди не начали болтать невесть что.
— Вы можете спокойно остаться, меня никто не осудит. Всем своим соседям я сказала, что придет магистр, чтобы взглянуть на книги моего покойного супруга.
Она думала, что все будет очень просто. Но он медлил. Неужели она все-таки ошиблась? Богобоязненным он наверняка не является, так что же может воспрепятствовать ему подняться к ней в комнату? Страх перед людскими пересудами? Возможно.
— Вы не обидитесь, если я все-таки пойду?
Она засмеялась. Нет, не обидится.
— Вы придете снова?
— Конечно.
Он встал и взял с ограды книгу. Софи проводила его до двери и выпустила на улицу, заметив, что на противоположной стороне ждут Домициан и Лаурьен. Она быстро закрыла дверь.
Ночные сторожа уже успели прокричать десять часов, и на улицах практически никого не было. Штайнер шел к канцлеру. В лунном свете он видел силуэт собора. Перед фонарем как тень промелькнула летучая мышь. За монастырской стеной жили сотни этих зверьков; зимой они спали под старыми балками бывшего сарая, а летом застревали в волосах у послушников, когда те после вечерней молитвы направлялись в дормиториум [23] .
Штайнер ускорил шаг и вошел в ворота. «Вас уже ждут», — пробормотал открывший дверь монах. По воде находящегося во внутреннем дворе колодца заплясал свет фонаря. Другой монах торопливо распахнул дверь еще до звонка, и Штайнер оказался в пустом белом коридоре. Налево — к рефекториуму, направо — к часовне. Пахло рыбой и потом, которым послушники покрываются от страха перед дьяволом.
23
Спальня.
Штайнер вошел, постучав в тяжелую дубовую дверь. Канцлер что-то писал, стоя у стола. Штайнер сел и вперил взгляд в горящую сосновую лучину.
— Судья велел выяснить в городе, нет ли, кроме обнаруживших Касалла, еще людей, видевших или слышавших что-нибудь, что могло бы помочь нам раскрыть преступление, — канцлер сразу приступил к делу. — Я поделился с ним результатами наших с вами расследований. Но мне бы хотелось, чтобы вы присматривались и прислушивались ко всему, что творится вокруг. Выясняйте, сопоставляйте, это у вас хорошо получается, разберитесь, что означает эта фраза на пергаменте… — Он отложил в сторону перо и отодвинул подальше лист. — Вы заходили в архив и просматривали акты. Зачем?