Шофёр
Шрифт:
– Это мы завсегда, – полуобернулся с переднего сиденья Павел, – только кивните, откромсаем только так.
Радкевич кивнул, вызвав раскат смеха, сам улыбнулся и уставился в окно. Там проплывала Москва – нэпманская, с лавками, полными товара, и карманами, полными денег, и в то же время нищая и убогая. В ресторанах кидали ассигнации певичкам и половым, по булыжным мостовым проносились повозки с дамами в шубах и бриллиантах, беспризорники, одетые в лохмотья, босые и чумазые, смотрели на них голодными глазами, рабочие возвращались с заводов после трудового дня, в копоти и масле, а как только стемнеет, на улицы и переулки
Глава 10
Сергей постарался – перебрал «форд» ещё раз, залил полный бак авиационного бензина, поставил новые камеры и заменил фонари. Давид морщился, но документы для склада подписал, только за бензином пришлось к Ливадской идти.
– Значит, на нэпмана будешь теперь горбатиться? – секретарь партячейки совсем не по-летнему завязалась шарфом, пила горячий чай и надрывно кашляла. – И не стыдно тебе, боец Красной армии, значок почётный имеешь, а в холопы подался.
– Сами виноваты, нечего было меня в техники разжаловать, – Сергей подождал, пока она поставит автограф на всех трёх листах, промокнул чернила. – Эх, зашибу деньгу, куплю себе пиджак чарльстон и штиблеты шимми. Может, тогда, Зоя, твоё сердце растопится, и ты упадёшь в мои жаркие объятия.
– Дурак, – Ливадская не рассердилась, – ты вон лучше с Олейник помирись, ходит Сима как в воду опущенная, а сидит – в потолок смотрит. Я уж с ней говорила, да без толку, мещанка, что взять, но работа страдает. Коробейников обещал тебя из техников в дворники перевести, если не помиришься, и будешь ты в своих штиблетах и пиджаке окурки да конские яблоки сметать.
Травин мириться не пошёл, печатной машинкой по лицу получать не хотелось, и вообще, он считал, что всё само образуется. Сима, по его мнению, была женщиной взрослой и неглупой, а значит, вполне могла сама разобраться со своими чувствами и отношением к нему, Сергею. Ей надо было дать время, чтобы остыла и пришла в себя, стычка на поляне получилась жёсткой, а возвышенные женские натуры такого не любят.
Сима Олейник рассеянно била пальцами по клавишам печатной машины. За несколько дней, прошедших с не слишком удачного свидания с молодым шофёром, её мнение об этом злосчастном воскресенье менялось уже несколько раз. Травин то казался безжалостным демоном, то героем без страха и упрёка, таким, как Дуглас Фэрбенкс в фильме «Знак Зорро». В тот момент, когда Сергей всучил ей цветы, она вообще плохо соображала, всю ночь не спала, решая, кто он – благородный кабальеро или серийный убийца Генри Холмс. Сима своего поступка сначала стыдилась, а потом разозлилась, узнав, что цветы эти Травин отнёс Ливадской, которой, по мнению машинистки, они были совсем ни к чему.
«И всё же он смелый, – думала она, переводя каретку, – как он ударил этого рыжего кулаком, раз, и на землю. Зайдёт ещё раз, и я подумаю, может быть, соглашусь встретиться снова, но не сразу».
Но Травин не заходил, наоборот, после смены переоделся и уехал куда-то на прокатном автомобиле. А автомобиль, по мнению женщины, отлично подходил для того, чтобы возить на нём вертихвосток навроде
– Серафима Ивановна, – в приёмную заглянул Семён Пыжиков, протянул коробочку конфет. – Вот, проходил по случаю, решил преподнести. И воскресенье скоро, не желаете ли в кино сходить, на новую фильму в кинотеатре «Русь»?
Женщина смерила Пыжикова оценивающим взглядом, по сравнению с Травиным тот проигрывал по всем фронтам, но тем не менее Семён был молод, не урод, и с Сергеем не ладил, значит, когда Травин узнает, что они встречаются, ревновать будет во много раз сильнее. Но всё равно что-то в Пыжикове её отталкивало.
– Я подумаю, – тем не менее сказала она.
Молодой человек о страстях, кипящих в приёмной Коробейникова, понятия не имел. А если бы даже имел, то скорее всего, от них отмахнулся – сегодня он хотел раз и навсегда покончить отношения с Ковровым-Гизингером. Родственник впутывал его во что-то нехорошее, а значит, опасное. Сергею вполне хватало своих проблем, чтобы ещё и чужие решать.
– Доктор заходил, говорит, Митрию Степанычу получше стало, – встретила его Пахомова, – лекарства, значит, помогли. Ты проведай его, он спрашивал.
В комнате Пахомова пахло лекарствами и болезнью, старик лежал на боку, прикрыв глаза, на появление Травина никак не отреагировал. Сергей взял его за руку, она была прохладной и сухой. Прислушался – дышал Дмитрий ровно, вроде и вправду получше, чем раньше.
– Я по делам ближе к вечеру уеду, – сказал он Нюре, – когда вернусь, не знаю. Сиделка где?
– А зачем она, я ведь здесь.
– Позови, пусть приглядывает, мало ли что, – Травин протянул Пахомовой пять рублей.
Та убрала бумажку за фартук, кивнула, вытерла слезу.
– Сейчас позову. Ты не беспокойся, Серёженька, справимся как-нибудь.
До назначенного Ковровым времени было ещё несколько часов, Травин сперва хорошенько выспался, а потом сходил в чайную неподалёку и плотно пообедал, здраво рассудив, что каждый день его ужином кормить не будут. Там же, в чайной, он взял четверть пирога с курятиной и яйцами, на всякий случай. Вернувшись и переодевшись в кожанку, он прицепил к предплечью нож в ножнах – в столице и в светлое время суток могли напасть почём зря, а уж что о ночи говорить. Браунинг, лежащий в шкафу, под фальшивым днищем, доставать не стал.
К автомобилям возле дома Пахомовых соседи за месяц привыкли и уже не выглядывали из-за ставен в поисках буржуев; соседские мальчишки, стоило выехать со двора, привычно облепили машину, один, самый бойкий, даже на крышу залез. Травин довёз ребятню до перекрёстка, отжал клаксон, и их как ветром сдуло. В магазине на Ольховской Коврова не было, на двери висел амбарный замок, а окна закрыли ставнями. Сергей поставил машину во дворе, вылез и огляделся. Советское учреждение тоже закончило работу, только дворник, сгорбленный мужчина лет шестидесяти, сметал папиросные гильзы и прочий мусор. Молодой человек достал папиросы, закурил. Дворник подошёл поближе.