Сходка
Шрифт:
Шеф, поигрывая в зубах папиросой, сказал:
– Это беспредел!..
Тут звякнула дверца кормушки, показалось лицо надзирателя, сделавшему шефу глазами знак подойти.
– Ну, чего тебе? Мне идти к тебе? Говори так, что надо!
– Надзиратель, выставив в окошко губы, проговорил: "Это важно!"
Шеф, подняв руку, ответил: "Положил я на твою важность! Что значит "важно"?!"
Потом приказал одному из сидящих рядом: "Пойди, посмотри, чего он там нудит".
Спрыгнувший сверху, как саранча, кинулся к двери, подставил ухо надзирателю и, одним прыжком вернувшись на место, что-то прошептал шефу. Потом прыгающим ртом, словно в наперсток вытянутыми
Пока шеф суетливо одевал рубашку, приводил себя в порядок, всполошились и уже стояли на ногах все "идеалисты". Шеф достал чистые наволочку, простыню и поменял их на своей постели, высокой и удобной. Потом он спрыгнул вниз и все "тринадцатые", как резвая саранча, следом. Они выстроились перед все еще сидевшим на корточках, прислонившись спиной к двери, Явером.
Дым в камере стоял коромыслом. Это и не мудрено, потому что из шестидесяти - семидесяти человек из почти постоянно кто-то курил, одни смолить заканчивали, другие только прикуривали. Камера постоянно полнилась сизым дымом. Да еще со стороны "севера", где готовился чифирь, шло какое-то зловоние, что-то горело, плавилось, потрескивало, и едкий дым разъедал глаза.
И "мужики", и фраера почувствовали, что явился, если не шах-падишах, то человек не последний преступного мира, поэтому все с застывшим изумлением и горячим интересом ждали, когда он взойдет на "трон". Явер же, пока не докурил свою сигарету с фильтром, не встал, а это продолжалось довольно долго. Все это время камера, которая, обычно, весь день гудит, грохочет, не умолкая, словно опустела, или будто у всех одновременно отнялась речь. И вдобавок прозвучала команда "Не двигаться!" все застыли, словно статуи или манекены.
Явер на руках подтянулся на приваренной к верхним и нижним нарам лесенке из трех ступенек и оказался наверху, на приготовленном шефом толстом матрасе. Саранча поднялась по другой лесенке, потому что не смела проходить мимо него и, молча, кто как, разместилась вокруг.
Явер прилег, опершись на локоть, и спросил:
– Ну, как, братва, не обижают вас здесь?
– Какое они имеют право нас мучить?
– заерзав на месте, проговорил шеф, напоминавший рассохшуюся бочку, с глубокими морщинами на лице, несмотря на небольшой возраст, с редкими усами, доходившими до синеватых губ.
– Как у вас, всего хватает?
Шеф, не переставая ерзать, как борзая, увидевшая мясо в руках хозяина, ответил:
– Отравы нет. Заказал на вечер. Обязательно будет!
Явер прикурил еще одну сигарету, выпуская дым изо рта и ноздрей:
– Постучать в кормушку!
Один из саранчи, что сидел позади всех, бросился вперед и кулаком забарабанил в дверь. Когда в окошке показалось лицо, он отодвинулся, чтобы они могли видеть друг друга.
– Что надо?
Явер достал из кармана пятидесятирублевку, протянул шефу и рукой показал, чтобы тот сам отнес деньги, объяснив там. что к чему.
Надзиратель от двери не отходил, стоял и ждал. Шеф же, словно желая вернуть уходящего, позвал:
– Эй! Эй! Одну минуту!
Потом, просунув в окошко свою продолговатую, как дыня, голову, он долго что-то говорил надзирателю, чего никто не слышал. Однако деньги передал и стало понятно, что он все уладил.
Оповещая о своей победе, он, повернувшись, вскинул руку:
– В порядке!
– Свежую заварку подавай!
– приказал шеф чайханщику, довольный собой.
Толстый парень с алюминиевым чайником, не заставляя себя долго ждать, поднялся
Стояла тишина, все молчали, как будто чего-то ждали. Словно не Вор пришел в камеру, а волшебник и все ждут, что сейчас начнутся чудеса. А Вор продолжал молча всех разглядывать.
– Твое имя?
– спросил он вдруг у шефа.
– Беюкага. Из Маштагов. Племянник цветочника Рзы.
Явер так махнул рукой, точно хотел отделаться от чего-то назойливого.
– Я спросил только имя. Откуда ты, не имеет значения. Здесь все узники, все - равны.
Беюкага несколько раз качнулся вперед-назад, что должно было означать "ясно, все понял..."
– Камерное положение?
– спросил Явер у Беюкаги, не сводившего с его рта взгляда прищуренных глаз и сидевшего рядом, как переводчик.
– Общак, - быстро ответил тот.
Явер показал глазами на "север":
– Какой грех на том, кто там?
– Были мы на прогулке, - начал Беюкага, - вон тот из нашей братвы, смуглый крепыш, сидящий позади всех, упершись подбородком в колени, с выбритой головой и широким затылком, почувствовав, что речь идет о нем, привстал, мол, это я, - замерз и попросил у него пиджак. Он не дал, хотя снизу у него был шерстяной свитер. Вернулись на хату, подозвал я его, спрашиваю, разве отказывают своему товарищу-арестанту? И что он мне отвечает?
– Я не хуже него, не фраер!
– Говорю, а если в дальнюю зашлют его, и тогда откажешь? Опять говорит: "Что я фраер?" - "А кто же ты еще? спрашиваю.
– Фраер и есть!" - "Сам ты фраер", - он мне в ответ. Толкнул его на пол, но прессовать не дал, отложил "науку" до вечера. Дальше - накрыли стол, пьем чай, а он вдруг в "север" зашел. Когда вышел, спрашиваю: "Тебе ничего не объясняли?" Говорит: "Да, объясняли".
– "Так чего же на "север" подался?" - "Задумался", - говорит. Ладно, замяли и это. Днем доложили, что постель испортил. А на нижних местах лежат по очереди четыре-пять человек. Вместо того, чтобы устыдиться, он еще и оборотку дал мне.
Явер позвал мужчину, сидевшего в темноте, обхватив колени:
– Выходи!
Мужчина вышел на середину камеры.
– Как зовут?
– Тапдыг.
– Может, слаб ты?
Тапдыг покачал головой.
Яверу показалось, что тот не понял его, и он пояснил:
– Больной?
Тапдыг опять отрицательно покачал головой.
– Почему же ты это сделал?
– Я ничего не делал, - отрицание это прозвучало так, как громогласно звучит даже тихим голосом произнесенный справедливый протест.
Беюкага засмеялся:
– Может, кто-то другой помочился ему в постель, а этот фраер видел, лег и продолжал лежать на запачканном матрасе?
Тапдыг бросил ненавистный взгляд на этого насмешника, словно плюнул, а Яверу сказал:
– Гарабала в первый же день попросил у меня пиджак. Я ответил ему: если на суд идешь - дам, на допрос к следователю - дам, на свидание - дам. Одевай, иди, вернешься - отдашь. Он говорит - нет, мне он нравится, а тебе не положен. Я сказал ему - сынок, он куплен на заработанные мною деньги, так отчего же мне, хозяину, он не положен, а тебе положен?
– Ну, посмотрим, - ответил он мне.
– Я не болен, не слаб, и воду на постель вылил этот самый Гарабала. У меня голова занята тем что со мной произошло, вот я и не почувствовал подвоха. Это все из-за пиджака. Меня выставили непутевым и пиджак забрали.