Школония
Шрифт:
К нам подошла невысокая женщина. С собранными в хвост каштановыми волосами, добрыми глазами, без капли косметики на лице, с настолько простыми чертами, что ее легко можно было бы спутать с другими, достаточно поменять прическу и одежду. Оказалось, это была воспитательница спецгруппы, в которую меня определили. Евгения Николаевна.
Она отправила меня в какой-то кабинет, отделанный голубой плиткой, и передала толстой женщине в белом халате. Эта неприятная с виду тетка раздела меня догола и обмыла, а одежду выбросила в урну, после чего собралась сбрить мои волосы станком, который,
Еще чуть-чуть, и я остался бы без волос! И дело не в том, что мне было жалко шевелюру, а в том, что лысина может отпугнуть или испортить первое впечатление. Хотя, конечно, наверняка половина всех воспитанников прошла через это, но на тот момент я был бы одним из немногих таких лысых.
Меня обтерли грубым старым полотенцем с такой силой, что я боялся, как бы не содрали кожу. Лишь после всех этих мучений мне позволили и помогли одеться. Никто не спрашивал, хочу ли я такую одежду, как раньше это делал папа. Просто поставили перед фактом.
Потом Евгения Николаевна показала кровать и тумбочку, которую мне придется делить с соседом или соседкой. Показала туалет, в котором не было ни одной кабинки. Для особенных детей, конечно, предусматривался другой туалет, и все же это наверняка неприятно, когда приходится раздеваться и справлять нужду перед кем-то, просто потому что нет никаких перегородок.
– Ну, мальчик мой, – начала Евгения Николаевна, – давай я тебя познакомлю с ребятами. Уверена, ты найдешь с ними общий язык.
Она завела меня в помещение в конце коридора, откуда исходил холодный свет. Двери были обычные, из белого пластика с матовыми стеклами.
Я нажал на кнопку и двинулся вперед.
Оказалось, что это столовая, которая сейчас кишила детьми разных возрастов. Они выглядели не сказать, что счастливыми, но и на несчастных не походили. Улыбались друг другу, что-то рассказывали, иногда смеялись.
Я проезжал мимо столов, за которыми сидели девочки лет восьми-десяти. Одна из них была такой маленькой, что ее ножки не доставали до пола, и она дрыгала ими «в свободном полете». Мы пару раз встретились взглядами, но я сразу отводил глаза в сторону, боясь увидеть презрение.
Потом я заметил колясочника. Он сидел за одним из столов в трех метрах от меня и беззаботно что-то обсуждал со своими, на первый взгляд, здоровыми друзьями. Их не смущало, что с ним нельзя поиграть в футбол, что он всегда будет медлить, что за ним нужно следить и относиться к нему по-особенному.
Он был менее худой, нежели я, и в хорошем настроении. Пока я наблюдал, парень пару раз широко улыбался своим друзьям и опускал взгляд.
Мне вдруг нестерпимо захотелось узнать, что он за человек, кто все эти дети, которые меня окружали. Десятки маленьких миров, в каждом свои плюсы и минусы, свои точки зрения и увлечения. От такого выбора у меня закружилась голова и проснулась уверенность в себе.
Но тут я вспомнил один
– Ну как тебе, Марк? – спросила Евгения Николаевна, опуская руку мне на плечо.
В ответ я лишь кивнул.
– Хорошо, теперь ты знаешь, где у нас столовая. Сейчас я покажу тебе нашу игровую и зал, в котором каждая группа по очереди делает уроки. Все по расписанию. Еще ты должен кое-что знать: как только нашему воспитаннику исполняется восемнадцать, он становится взрослым и покидает стены детского дома. Государство должно выделять таким людям жилье.
«Как только нашему воспитаннику исполняется восемнадцать, он становится взрослым…» – засело у меня в голове.
«Я стану взрослым в восемнадцать лет. Почему именно восемнадцать?»
«Таков закон», – отвечал я сам себе, вспоминая эти дурацкие круглые значки «18+», «16+», которые клепали на каждую рекламу или фильм.
«Я знаю. Но ведь подростки курят и пьют хоть с двенадцати, хотя положено с восемнадцати, а кто-то и вовсе начинает это делать после тридцати. Значит, я могу повзрослеть тогда, когда захочу? А можно вообще не взрослеть?»
Мне хотелось оставаться тринадцатилетним ребенком. И чтобы мне не исполнялось четырнадцать, потому что из передач по телевизору я знал, что это возраст проблем и нервотрепок, неразделенной любви и комплексов. Это возраст, когда твое тело меняется и растет. Все это мне не нужно. Мне своего хватает.
Раньше я путал значения слов «взрослеть» и «расти». Какое-то время думал, что это одно и то же, но в конце концов понял, что человек взрослеет душой, а растет телом. И если повзрослеть я могу когда угодно, то вырасти или стать меньше по своему желанию не удастся. Взросление, как и любовь, приходит ко всем по-разному. Выходит, я все-таки могу душой навечно остаться тринадцатилетним мальчиком? Ведь в человеке душа важнее тела?
Почему дети спешат взрослеть, а когда становятся взрослыми, мечтают снова стать детьми? Потому что теперь есть с чем сравнить детство.
– Марк! – раздалось где-то из глубин столовой.
Я отпустил кнопку. Повернул голову на знакомый голос и обомлел.
София.
Девочка быстро лавировала между стульями и воспитанниками, стоявшими со своими тарелками. Она подбежала ко мне с раскинутыми в стороны руками и сжала в своих объятиях. Я услышал хныканье, затем плач. На голове у нее была тоненькая шапочка.
София обняла меня, прижавшись к плечу, и вцепилась в волосы на затылке, все рыдая и повторяя:
– Данил. Данил. Данил!
Глава 12
После обеда нас стали распределять по группам.
Как оказалось, Рома тоже был здесь.
Я ждал момента, когда мы окажемся одни, но это было невозможно. Воспитатели следили за тем, чтобы дети из их групп никуда не отлучались. Мы воспользовались тем, что Евгения Николаевна и еще какая-то воспитательница завели разговор, быстренько выбрались из столовой и вышли во двор.