Школьная королева
Шрифт:
Елизавета решила, что следует разбудить Клотильду и рассказать ей о случившемся. По пути в дом она встретила Генриетту. Все последнее время Генриетта старательно избегала встреч с Елизаветой. Между ними не было ничего общего; все знали, что они держатся противоположных мнений насчет Китти. Елизавета ускорила шаги и прошла было мимо Генриетты, но та вдруг сказала ей:
– Мне нужно поговорить с тобой, Елизавета.
Елизавета остановилась. Ей не хотелось говорить с Генриеттой, и, кроме того, нельзя было медлить с телеграммой.
– Я очень тороплюсь, – сказала она. – Клотильда отдыхает у меня в комнате;
– Если бы не важное, то я не стала бы задерживать тебя. Я ведь очень хорошо знаю твои чувства ко мне, – спокойно произнесла Генриетта. – Ответь мне, пожалуйста, на один вопрос. Когда Китти О’Донован должна явиться на суд?
– Я думаю, что эта тяжелая церемония совершится завтра.
– Ты думаешь, что я – худший враг Китти О’Донован? – спросила Генриетта.
– Мне всегда казалось, что ты по каким-то необъяснимым причинам не любишь Китти.
– Я могу признаться, что завидовала ей.
– Ты сознаешься в этом? – с удивлением уточнила Елизавета.
– Да, сознаюсь. Но, заметь, только тебе. Можешь, если хочешь, передать это Клотильде. Я доверяюсь тебе и Клотильде, но не желаю, чтобы это стало известно другим.
– Пусть будет так.
– Я завидовала ей, очень завидовала, – продолжала Генриетта. – Я считала несправедливым, что королевой выбрали не меня, а ее, хотя я и старше, и в школу поступила раньше, чем она. Я страстно хотела быть королевой мая и верила, что меня выберут. Родные мои также. А когда королевой стала не я, а Китти О’Донован, моя душа наполнилась завистью и негодованием, и я возненавидела эту девочку.
Генриетта остановилась. Глаза Елизаветы были устремлены на нее.
– Ты удивляешься, почему я говорю тебе это? – усмехнулась Генриетта.
– Очень удивляюсь. Это так не похоже на тебя.
– Я хочу сказать тебе, что во мне произошла полная перемена… Я ненавидела Китти, не видела в ней ничего хорошего. Меня сердила ее наивная радость. Я была в восторге, когда у нее начались неприятности. Я заставила себя поверить в ее виновность. Другие подстрекали меня. Не буду говорить об этом. Я дурная, очень дурная, но мои подруги… мои подруги еще хуже. Теперь, все осознав, я считаю ее невиновной.
– Ты считаешь Китти О’Донован невиновной?
– Да, да, считаю, Елизавета.
– Но почему? Как же ты объясняешь телеграмму, присланную ее двоюродным братом? Китти отрицает, что писала ему, а он телеграфирует, что письмо получено.
– У меня нет никаких объяснений, – ответила Генриетта. – Я могу только сказать, что мы нашли бы разгадку этой странной тайны в сердцах некоторых из наших девочек. Когда Китти явится на суд, встанет перед своими подругами, ожидая, что они обвинят или оправдают ее, я признаю ее невиновной. Более того, я буду уговаривать всех девочек, с которыми мне приходится общаться, сделать то же самое. Ты скажешь, что это странная перемена фронта. Называй, как хочешь, однако повторю: я считаю Китти О’Донован невиновной.
– Я очень удивлена, – сказала Елизавета, – и вместе с тем чувствую большое облегчение. Не пойдешь ли ты к Китти, чтобы сказать об этом? Это очень поможет ей.
– Мне было важно, чтобы ты знала о перемене моих взглядов.
– Я рада и скажу Клотильде. Благодарю тебя. Теперь я пойду.
Елизавета
– О, Клотильда, я сделала такую глупость! Я потеряла телеграмму! – сразу призналась Елизавета. – Конечно, я могла бы воспроизвести ее текст по памяти.
– И что же? Ты сделала это, Елизавета?
– От волнения я забыла адрес.
– О, Бетти! Отель «Ритц». Пикадилли.
– Да, теперь помню. А тогда не могла припомнить и не послала телеграмму. Я искала на дороге сложенный листок и не нашла: наверное, кто-то поднял его. Клотильда, дело усложняется! Я, право, не знаю, что и думать. Я потеряла телеграмму, а у нас продолжаются чудеса: когда я шла к тебе, меня задержала Генриетта Вермонт. Она сказала, что ненавидела Китти из зависти – сама надеялась быть королевой мая. Теперь же Генриетта верит в ее невиновность и на суде собирается сказать об этом.
– Невероятно.
– Кло, милая, для меня это тоже странно. Но ты смотришь на меня с упреком. Ведь я же не нарочно потеряла телеграмму.
– Конечно, дорогая. Теперь, отдохнув, я сама пойду и все же отправлю телеграмму.
– Кажется, у меня не хватит сил пойти в почтовое отделение во второй раз. А что если мы попросим миссис Шервуд позволить нам взять пони и кабриолет.
– Пойди, Бетти, попроси.
Вскоре девочки поехали посылать телеграмму. Генриетта видела их отъезд. Лишь только они завернули за угол дома, она побежала искать Мэри Купп. Генриетта по-прежнему ненавидела Китти О’Донован, но она приняла меры, чтобы оказаться на стороне большинства, поскольку узнала новые подробности истории. На полянке Генриетта увидела, что Мэри крепко спит, а рядом с ней, как бы охраняя ее сон, с выражением ангельской доброты сидит Китти. Когда Генриетта подошла, Китти подняла свою белую ручку и тихо произнесла:
– Тс! Она очень устала.
– Жаль, – сказала Генриетта. – Нужно разбудить ее, и, боюсь, Китти, что мне придется попросить тебя оставить нас вдвоем.
– Хорошо, Генриетта. Будь поласковее с ней. Я услышала, что она плачет, и пришла сюда. Мне удалось, кажется, немного успокоить ее, и она уснула. Мэри очень несчастна, она беспокоится о Поле. Я пробовала утешить, а она прижалась ко мне и вдруг уснула.
Китти медленно встала и пошла в другую часть сада. Генриетта, заняв ее место, взглянула на спящую девочку. Как она некрасива! Видно, что из простого народа! И зачем бы ей, гордой Генриетте Вермонт, принадлежавшей к древнему роду из графства Уорикшир, общаться с такой девочкой, которая мало что простолюдинка, но еще и с дурными наклонностями: придумала ужасный план, чтобы погубить свою соученицу.
«Одно ясно, – подумала Генриетта, – впредь я не буду иметь ничего общего с ней. Она не возбудит моего сочувствия, будь у нее хоть двадцать больных братьев».
Мэри Купп открыла глаза:
– Ах, это ты, Генриетта.
– Приди в себя. Я хочу поговорить с тобой.
Мэри поднялась с травы и села.
– Помнишь о телеграмме, которая не дошла до места назначения, а еще о письме твоего брата и… и о том, что ты сделала рано утром второго мая?
– Я помню, – произнесла Мэри, закрыв лицо руками.