Школа Стукачей
Шрифт:
Когда пузырьки угомонились, я вдруг понял, что переродилось все моё тело. Каждая клеточка обновилась, омолодилась, ободрилась чрезвычайно и наполнилась невыносимым счастьем.
Я стал прыгать по комнате. Мне казалась, я легко допрыгну до потолка. Я быстр. Я настолько молниеносен, что, кажется, вижу, как движутся молекулы и атомы воздуха. Я быстрее их! Я само совершенство!
После десяти прыжков, по настоятельной просьбе ошалело наблюдающих за мной хозяев комнаты, я остановился. Даже не запыхался!
Как трёхлетний ребёнок. Все тело звенело от радостной
Я так люблю её. Я так люблю Артура. Я всех-всех всех так сильно люблю! Весь этот волшебный мир — он же мой мир! Я его главная часть. Мне так хорошо от этого знания.
Я глянул на Пьерошку, вспомнил о том, что было в комнате до появления Винта и дал себе слово притащить её к себе домой. Завтра же! Я излюблю, изласкаю её до потери пульса.
Ночь пролетела как одна секунда. Домой я, конечно, не поехал. Терять таких фантастически классных собеседников? Которые говорят так же как и ты — обгоняющими и запрыгивающими друг на друга словами? Ну, уж нет.
Часто вмазавшись винтом люди в одном помещении как бы сливаются в единую массу, понимающую и ощущающую самое себя.
Всю ночь я меряю комнату шагами и выпытываю Артура как варить винт. И что это вообще такое.
Процедура, судя по всему достаточно сложная, но самое главное, что я для себя открыл — этот божественный сказочный винт я смогу варить сам. Научусь и сварю. Все компоненты продаются, по словам Артура прямо на Лубянской площади, через дорогу от главной конторы КГБ, не знаю как уж оно там называлось на тот момент времени, и как оно завтра себя перекрестит, суть не в вывеске.
Если я смогу сварить винт сам, я не буду нуждаться ни в Юре, ни в Коле, ни в Артуре и даже Пьеро. Я буду сам заказывать музыку вот так. Как чудесно изменилась жизнь. Наука, брат!
Ого, а уже на работу пора. Я свеж и бодр, как будто вернулся из отпуска. Поправляю галстук, плескаю в лицо водой. Готов.
Ленка настаивает, чтобы я выпил какое-то снотворное. Она считает, что моя нижняя челюсть «ведёт себя неадекватно». Действительно, нижняя челюсть танцует какой-то безумной пляской. «Сонник успокоит челюсть, тебя в сон клонить не будет ещё часов десять, не переживай!»
Я звоню с работы Стасу. Месяц назад умер кто-то из его питерской родни, и вот уже неделю Стас, безумный художник и ебарь всего живого, мой сосед. Ему не пришлось воровать сейф, чтобы переехать на Родину. Все же Питер ближе, чем Ташкент. Стаска! Я соскучился!
Мы вместе пробовали хандроз, он должен, он просто обязан отведать теперь винта. Куплю все компоненты, Артур наварит у своего Паректчика и ухуяримся. Только теперь я уже влуплю целый куб! А то и полтора! Если меня с пяти так проняло, что будет с куба? Рай.
Кажется, рабочий день уже кончился. А хули же я тут сижу?
На Лубянку!!
* * *
Туйчи Имомов добрался таки до Алматова. Генерал-лейтенанта. Министра внутренних дел республики Узбекистан. На тот период самому любимому
Выходец из Самарканда, отец нации постарался занять все ключевые посты «самаркандской» командой. Его умелое лавирование между Европой, Россией и звезднополосатыми ещё не раз восхитит истриков. Будучи занят этими играми, мудрейший передал Алматову гиганские полномочия внутри страны.
Такими полномочиями мог наверное похвастаться разве что только Лаврэнтий.
Закир Алматов не любил беспорядков. А ещё больше он не любил, когда в дела его ведомства лезет другое, то которое вечно прикрывается интересами национальной безопасности и в котором слишком уж много хитрых, продажных и ленивых «ташкентцев».
Как только удалось выяснить, что приказ этапировать Бурята в папскую зону поступил непосредственно из недр ташкентского СНБ, генерал Алматов, большой любитель рядиться в снежнобелые мундиры с новой узбекской полупиночетовской символикой, отдал два приказа. Штурмовать учреждение силами Наманганского ОМОНа и немедленно доставить на ковёр зарвавшегося в конец подполковника Умарова К.К.
Зона сполна расплатилась за двое суток беспредельной свободы.
Пизды дали всем. Абсолютно. От барачных до последней петушни.
Наманганскому ОМОНу плевать на дипломатию и институты стукачей. Вооружённые какими особыми, белыми дубинками омоновцы избивали всех без разбору. Крепко хуярили. До сих пор помню их выверенные чёткие удары. От них нигде невозможно было спрятаться.
В бараках они перебили нам всю посуду, телевизоры, изорвали матрасы и простыни. Все что можно было высыпать, разбить, растоптать, изорвать, было вытряхнуто, раздолбано, истоптано, разорвано.
Погром длился несколько страшных часов. Так наверное эсэсовцы долбили варшавское гетто.
К вечеру, под занавес в зоне появился Имомов.
Он вальяжно прошёлся по всему периметру. Один.
Заглянул каждому в глаза. Торжественно и гордо. Он не вымолвил не слова. Молчал. Все говорил его взгляд. Он был Царь, Бог и Само Государство. И он победил.
Бурята мы больше никогда не увидели. Его инвалидная коляска, искореженная и согнутая так будто по ней проехал танк, целых десять дней стояла рядом с рубкой ДПНК. Чтоб все видели. Эта коляска стала символом, памятником поверженного папского восстания. Однозначно самого крупного ЧП за всю мою не самую короткую отсидку.
Ходили слухи, будто Бурята раскрутили по двум статьям за папскую смуту. Так же говорили, что он приезжал по решению братвинского сходняка, чтобы ёбнуть запустившего лапу в общак Сеты-ага. Если так, то он изначально знал, что восстание обречено и его раскрутят.
И чтобы не что не помешало этой миссии, вошел во временный союз с Дядей.
Хотя, с каждым днём появляются все новые и новые версии событий. Но истинную правду, как и истинную правду о любой революции или перевороте, удавшегося ли или неудавшегося всегда знают немногие, а в нашем случае только трое — Бурят, Дядя и крышевавший Дядю офицер из ташкентского СНБ.