Школа Стукачей
Шрифт:
Когда вас заметут, помните — следователи, прокуроры и судьи — ваши наипервейшие враги, не верьте ни одному их слову. Это андроиды запрограммированные на увеличение количества зэка. Держите ухо востро и ищите слабости в их программной прошивке, может удастся их ломануть, и перезагрузить. Иначе по полной программе загрузят вас. Считать, что этот милый человек в костюме, которого вы видите второй раз в жизни печётся о вас и ваших интересах, это простите, форма идиотизма.
Поэтому главное в вояже на судилище для меня, уже познавшего
Он на пару лет меня младше, но гораздо выше ростом. Несмотря на молодость, Алишер объездил половину земного шара с балетной труппой театра имени Навои. Если вы бывали в Ташкенте, то не могли не обратить внимание на это величественное, построенное японскими военнопленными здание в центре.
Общение с Алишером это чистый кислород после прогорклой тюремной махры.
Конечно же, я сноб — Алишь — солист академического театра все же, не тракторист какой-нибудь из Наибджанского района Кумушканской области, укравший у соседа полуживую корову.
С Алишером я могу говорить о чем угодно и быть собой, без страха перед людской подлостью. Этот урок быстро усваивается в тюрьме — не спеши выворачиваться наизнанку — могут плюнуть или легко вытереть о тебя ноги. Говорите меньше, слушайте больше.
Мы— «тяжеловесы» — нам грозят большие срока, и судит ташгорсуд.
Поэтому нас возит один и тот же воронок.
Первичный шок от тюрьмы уже позади, и мы ездим на воронке, будто это рейсовое маршрутное такси.
Алишера уже, который месяц судят за убийство. Женщину, с которой он жил и которая была старше его на восемь лет, нашли убитой.
Тюремный этикет не позволяет расспрашивать о деталях «делюги».
Кроме того я уже ветеран системы, целых девять месяцев по тюрьмам, да по пересылкам и я уже хорошо знаю, что практически любой скажет, что в тюрьму попал — «не за что» или, чаще, «ни за хуй собачий». Это неправда. Все мы здесь — падшие ангелы.
Мне светит с восьми до пятнадцати, Алишу — с десяти до высшей меры или как здесь говорят — зелёнка.
Сидим сейчас на вокзальчике и в ожидании воронка эстетствуем о том, как бы написал свой Pulp Fiction Квентин Тарантино, окажись он в одной камере со злостными дехканами — похитителями кур из Аккургана.
Любопытно нам знать, когда же начнут «катать» на суд звёзд узбекского хип-хопа — группу Аль-Вакиль. Тех, кто замочил не менее известную местную поп-певичку.
Они тоже где-то здесь — вроде отсиживаются в санчасти. Болеть в санчасти таштюрьмы могут только состоятельные люди. Алишер считает, что Аль Вакилям выделят отдельный воронок от Узбекконцерта.
«Элвис уже покинул здание «— добавляю я.
Жаль у Алишера другой судья и в суде нас расквартировывают по разным хатам. Когда вся жизнь обрушивается вокруг вас, родственные души это единственное спасение.
И на этот раз народный суд не выносит мне приговора. Проболтался, проходил кругами
Вот всё. Ещё один день в горсуде. Уже сижу в воронке. Жду Алишера. Я знаю, его мама принесёт несколько пятидесятиграммовых бутылочек скотча, и он обязательно прибережёт одну, а то и две для меня. Надо выдохнуть воздух, как мастер тай-цзи цюань, запрокинуть вверх голову, и влить в себя бутылочку целиком.
Ага. Вот привели замначальника стройтреста. Воровали всё, но посадили его, потому что он — Александр Соломонович Левин, а более воровских данных и придумать трудно. Это вам любой следователь легко обоснует.
Привели и насильника-маньяка, сильно похожего на Фиделя Кастро.
Его погубила страсть к девушкам, которым за семьдесят пять.
Вот и солдатик, перестрелявший полказармы в ночь принятия присяги (долго, долго терпел издевательства, ждал, пока дадут автомат, копил злость).
Ташгорсуд не мелочная районная забегаловка. Кадры сюда привозят преживописные.
Нет только Алишера. Почему — то до сих пор нет. Воронок уже под завязку. Странно.
Ага, вот в дверях появилась, наконец, его макушка. Почему он только в браслетах?
Так набрался, что они бояться браслеты с него снять? А зачем они его пихают в «стаканчик»?
Скотч, по-видимому, сильно двинул ему в голову или просто переволновался. Часто из зала суда люди буквально выползают — дело в том, что когда вас только посадили — вы у мамы пирожков просите с картошкой. А ко дню суда вы уже законченный антиобщественный элемент и клянчите водку, опиум, деньги и план.
В передней части воронка есть вертикальный металлический ящик, размером с холодильник. Стаканчик. VIP класс для невменяемых, сумасшедших или «особо опасных».
Вообще в особо опасные попасть чрезвычайно легко. Я украл крупную сумму денег, это подразумевает часть статьи с максимальным наказанием. Инфляцию никто не учитывает. Только за этот факт я числился в розыске как особо опасный. Это мне очень льстит.
Быть особым всегда приятно.
Солдаты запихивают Алишера в стаканчик, и воронок трогается с места.
— Нима болди, Алишерджан? — спрашивает любопытный Фидель Кастро.
— Зелёнка болди — из стаканчика слышен только голос Алишера с извиняющейся такой интеллигентской ноткой: простите, мол, за плохие новости.
А ещё в его голосе удивление и растерянность. Кажется, он ещё не понял до конца, что произошло в этом огромном, так не похожем на театр Навои здании.
Все разговоры в воронке разом прекращаются.
Стаканчик теперь как гроб с телом покойника. С нами едет покойник. Три человека, «народный суд», которые видели Алишера только четыре раза в жизни, решили, что он достаточно пожил и теперь должен умереть.