Шрифт:
Часть первая
Встречи в аду
Домой Павел Иванович пришёл под синезвёздные сумерки, но Клавдия Семёновна, привыкшая к аритмичной работе мужа, ждала и подогревала остывающий ужин.
– Ну как с докторской? – спросила тихо, помогая снять пиджак.
– На весну передвинули. А с профессором Спиридоновым будем готовить новый учебник по истории. Так что работы – во! – провёл ребром ладони по горлу. – А ты ездила в больницу? – Павел нежно приобнял жену, погладил левой рукой её заметно круглившийся живот.
– В декабре. Во второй
Он поцеловал её в висок, и они вместе пошли на кухню.
Павел Иванович ещё довольно молод: к тридцати пяти годам он – декан факультета, кандидат исторических наук, читает на трёх курсах лекции, занимается научной деятельностью. В соавторстве с коллегами готовит уже третий учебник по новой истории, благо после начала перестройки им разрешено работать с некоторыми архивами бывшего ЦК КПСС, кои были засекречены аж со дня смерти творца революции. Вероятно, их никто никогда не читал, а если и читал, то правду от народа скрывали так тщательно, словно это был какой-то драгоценнейший клад, который могли для своего блага похитить инопланетяне.
– Витя чем занят?
– На компьютере играет или смотрит что-то…Ты давай, сперва поешь. – Сынок, папа пришёл…
Вид с седьмого этажа их московской квартиры был просто прекрасен. Осень начиналась теплотой, даже листья на деревьях в скверах ещё не начинали менять летний цвет, сама улица Гурьянова (первый разрушенный террористами дом осенью 1999 г. Прим. автора) была не оживлённой, а скорее тихой, по крайней мере шум авто не долетал до окна кухни, а окна спальни и гостиной выходили во двор, где днём и вечером была тишина. Они купили эту трёхкомнатную совсем недавно, переехав из двухкомнатной с Дмитровского шоссе, оживлённой магистральной улицы. Правда, пришлось залезть в долги…
– Пап, – заглянул на кухню вихрастый и худой сын-пятиклассник. – Ты сегодня набираешь?
– Нет, сына. Сегодня сочиняю, а набор – завтра. Оценки были?
– Не. Ещё не ставят. Неделю ж всего проучились.
– А, да. – Отец взлохматил сыну волосы. – Ты чем там занят? Играешь? А уроки?
– Выучил. Мама проверяла. Я тогда посмотрю новый диск?
– Опять какая-нибудь американская мура?
– Нет. У Мишки из сорок седьмой взял комедию о приключениях янки в Африке.
– Смешная? Да, а с английским как?
– Завтра беру диск для начинающих.
– Денег надо?
– Не-е. У меня ж остались от летнего заработка, – запивая компотом бутерброд с колбасой, сын на равных разговаривал с отцом, приученный говорить всё откровенно, без утайки и без скидок на возраст.
– Ладно, договорились, но на английский давай нажимай…
Поужинав, Павел Иванович собрался в гостиную, обложившись бумагами, Клавдия Семёновна пошла в спальню с вязанием.
– Я немножко поработаю, ты ложись, ладно, – сказал, прикрывая застекленную дверь гостиной.
Вот уже полгода он готовит книгу о Ленине, исследовав ту часть архивов, до которой был разрешён доступ. У него свой взгляд на историю, особенно на роль Ленина в судьбе России. Об Ильиче как вожде революции столько исписано-переписано, и всё настолько предвзято, что человек с нормальной психикой начинал понимать, что коммунисты для чего-то делают икону с основателя партии лицемеров, не зная и одного процента правды о жестокостях вождя. Раньше и Павел Иванович не знал, но вот уже десять лет имеет доступ к небольшой части партархивов и считал своим долгом рассказать людям правду о
День был заполнен, потому и книгу писал вечерами. Работа продвигалась медленно: у него был не женский любовный роман, а история, правда о человеке, загнавшим Россию на задворки, доведя её до нищеты, а народ до могилы.
Неспешность объяснялась и тем, что Павел Иванович сперва писал карандашом, потом делал правку, много раз возвращаясь к тексту, а уж набело садился набирать на компьютере.
Он включил телевизор, убавив до минимума звук, пробежал по кнопкам поиска каналов, но не найдя ничего музыкального, оставил какой-то очередной американский боевик. На экране шли драки, перестрелки, горели автомобили и вертолёты, рушились дома, гибли люди. И всё это на фоне мажорной музыки, за которую и зацепился слух.
Поработав с часок, пошёл спать. «Наверное, забыл выключить телевизор?» – мысль эта болью вонзилась в сознание, когда услышал тяжёлый взрыв, грохот, скрежет, какой-то страшный всхлип сына из его комнаты, жутко протяжный стон жены, почувствовав удар по голове.
И сквозь страшную боль опять подумал, что «как эффектно и убедительно снимают фильмы эти американцы».
Яркий, но не резкий свет широким лучом тянул его бесконечную высь. И не было никаких болей, тревог, мыслей. Было блаженство, продолжавшееся неизвестно сколько: отчет времени прекратился. Он летел в какой-то огромной ярко-светлой трубе куда-то ввысь; и эта труба не кончалась и не сужалась и музыка, доселе неслыханная, неслась непонятно откуда. Никогда прежде он не чувствовал такого состояния. Он летел, нет, парил куда-то выше облаков, выше звёзд, комет и галактик, куда не залетал ни один космический корабль.
Он не ощущал ровным счётом ничего: ни боли, ни тяжести, ни притяжения, ни полёта, ни парения, ни времени, ни пространства. Было просто блаженство. Чего? Отчего? И сколько это продолжалось?
Не чувствовал тела своего. И мыслей не было никаких. Не думалось вообще, ничего не вспоминалось. Наверное, это был не он? Но где же тогда он?
Какой-то тёплый ветерок, нет, просто дуновение все же стал ощущать. Что-то стал видеть. Миражи? Вроде, люди. Незнакомые и какие-то бестелесные. Жёлтый огонь, огромные котлы. Струистое марево как-то пронизывало фигурки незнакомцев. Да и люди ли это? Какие-то образы, но силуэты просматривались людские. Оболочки как бы у них и не было, но ведь что-то было. Нет, не голографическое изображение, что-то другое, невиданное никогда ранее, необъяснимое и непонятное. И что-то стала воспринимать его душа. И тело (да и было ли оно у него?) замедлило движение. Воспарило, проецируясь в тёплом мареве, стало оседать ближе к бестелесным.
Внизу уже жарко. И на него смотрели. Или он на них. Какая-то сила, что несла его через белые туннели, стала опускать на какую-то твердь. И подумалось: что и он бестелесен, как и те, что смотрели.
Блаженство не тревожило, грело. И на всех стоящих у огромного котла, под которым горел огонь (непонятно – что горело) были блаженные улыбки. Наверное, и он улыбался незнакомцам. Но когда прекратилось его движение, он, коснувшись какой-то тверди, узнал одного из стоявших. Вприщур глаза, клинышком бородка, восковое лицо, лысина в большой череп невысокого человека. Ну, конечно же, это был… Неужели?