Шишков
Шрифт:
«Есть глубокая органическая связь у писателя с тем миром, который он передает, — пишет рецензент в газете „Сибирская жизнь“ в январе 1917 года, — и бывает местами трудно, почти невозможно найти ту роковую линию, за которой кончается правда жизни и начинается авторский вымысел…
Это очень суровая, местами жестокая жизнь, от которой было бы жутко и страшно, если бы она не была согрета ласковым, любовным теплом, ей, как это ни странно, свойственным.
Ровно повсюду разливается тепло человеческого сердца в „Сибирском сказе“. В тяжких, мрачных картинах
Тунгусы (рассказ «Помолились»), приехавшие в село помолиться «русскому богу — Николе», принести ему «жертву», ограбленные купцами, возвращаются под звон церковных колоколов в тайгу, в свое стойбище…
«Опять все, будто по уговору, остановились, опять стали прислушиваться к переливчатым, весело порхавшим по тайге звукам и стали креститься трясущимися руками.
Постояли, вздохнули молча и молча двинулись в путь.
Старик ехал сзади; он опустил низко голову и думал… что есть великий русский бог, светлый и милостивый. Но зачем он так далеко живет? На солнце, что ли? Зачем он дает обижать тунгусов? Разве не видно ему сверху? Али жертвой недоволен остался? Можно еще больше дать „приклад“. Возьми, только в обиду не давай.
— Пожалуйста, возьми, русский бог, пожалуйста, возьми!.. Двадцать дней шел, бабу тащил, ребят тащил, товарища тащил, оленя мучил. Пожалуйста, давай защиту. Пускай подохнут все купцы, и чтобы все начальство околело!
Обида вдруг всплыла наверх, и старик заплакал, лицо сморщилось, скривился рот, закапали слезы.
Взглянул на небо… Но там звезд не было».
Лесной человек, старый тунгус, обиженный купцом, поверивший в русского бога, не нашел у него защиты и был глубоко потрясен. Он, видимо, никогда в жизни не плакал. Он бесстрашно ходил на медведя, добывал много меха, продавая шкурки за бесценок купцам и всегда возвращался в тайгу со словами: «Бог даст, еще поймаем соболя, убьем белку…» А теперь рушились его надежды. Где справедливость? Кто теперь поможет? И логика ему подсказывала — свой лесной бог, которому он и не переставал верить…
Сибирские рассказы Шишкова о тунгусах отражают не только бытие лесного человека, в них читатель знакомится с его духовным миром, с его суровой и доброй душой. Там, где русский человек подчас оказывался бессильным перед дикой, подавляющей силой тайги, там, где отважным землепроходцам грозила гибель, им часто по-братски помогали тунгусы. Один эпизод из походной жизни описан Вячеславом Шишковым в очерке «Холодный край». Автор предпослал очерку трогательные слова: «Посвящаю Сенкиче, Гирманче — проводникам моим и многим, многим тунгусам, встречавшимся на пути моих скитаний. Светлую память о них я всегда ношу в своем сердце».
И вот он какой, тунгус Сенкича, верный сын суровой сибирской тайги:
«Впереди всех идет вожак, тунгус Сенкича. Он по грудь вязнет в снегу, в его руках пальма, он с маху ссекает тонкие деревья, чтоб проложить путь каравану. Мороз, а он весь мокрый, от непокрытой головы струится пар. Сенкича — тунгус отменный, да, впрочем, и все они таковы.
Глухой тунгус Отыркон встретился в дебрях тайги с экспедицией Шишкова, ведомой Сенкичой.
«— Геть, геть! — закричал старик на своих псов и подошел к нам.
— Здравствуй, Отыркон, — сняли мы шапки, с любопытством разглядывая его.
Тунгусы стояли молча. У них нет обычая здороваться. Старик смотрел на нас, разинув рот. Собаки пофыркивали, дрожали…
Старик… выкурил трубку и заговорил довольно правильно по-русски. Голос его был слаб и тонок, как у скопца.
— Вот я старый, четыре раз по двадцать. Никого у меня нет. Совсем глухой. Оленей нет, ничего нет, смерть уехала куда-то, прощай. Как жить? Вот живем, я да две собаки. Кормимся. Смерть приедет, сдохну, куда они без меня? Мало-мало пропадут совсем. Чисто беда совеем…
— Неужели у него нет никого родных? — спросил я Сенкичу.
Да. Сенкича знает старика давно, он действительно одинок, но тунгусы не оставили бы его, кормили бы, да и сам Сенкича сколько раз звал его к себе. Нейдет. Хочет жить своим трудом…»
Драматичен рассказ «Та сторона». Тунгус Василий заблудился не в таежных дебрях — здесь ему нет равных, — а в своих отношениях с Чоччу и Анной. Василий молод, силен, у него доброе сердце, и поступает он сообразно своим чувствам. Это его мораль, его понимание жизни… Василий жалеет Чоччу. Она ему родня: жена его покойного брата. В конце концов она становится его женой.
Но вот «как-то встретил он в тайге молодую женщину, по-чудному встретил, словно в сказке. Высмотрел он на суку белку. И только было прицелился, а ружье — грох! — белка кубарем. Выругался Василий, что ружье само пальнуло, глядь — а к белке женщина нагнулась». Молодая, стройная, красивая… звали ее Анной. Закурили трубки. Анна, затянувшись, передала свою трубку Василию, почмокала розовыми губами и сказала:
— А я, бойе, себе мужика ищу… Муж помер. Одной не славно. У тебя баба есть, бойе?
И тут Василий слукавил. Сначала сказал — есть, но, увидев ее губы, глаза, окинув ее взглядом с ног до головы… замялся. «Нету, — поправился он».
Через некоторое время Василий направился к Анне. На четвертый день он добрался до ее чума. «„Вот, пришел…“ Анна у костра сидела на пенышке и крошила в котел оленье мясо. Подняла на него глаза, осмотрела с ног до головы: Василий красивый, высокий, плотный…»
Но там в тайге, за сотню верст от них, осталась одна-одинешенька в своем чуме Чоччу. Только олени да собаки, а кругом никого. Хотя Чоччу и отпустила Василия к Анне, но тоска по близкому человеку сломила ее женскую гордость, И она приехала к Василию…
«Собаки лаяли отрывисто, зло, словно по зверю. Отпахнулась пола чума, вошла Чоччу с трубкой в зубах, с ружьем.
— Уйми собак, — сказала она Василию.
Тот смущенно вышел.
Женщины быстрыми глазами ошаривали друг друга.