Шифр Магдалины

Хоган Джим

— Не сомневаюсь.

Брейдинг, прищурившись, взглянул на Данфи.

— Кажется, вас интересовала моя болезнь.

— Да, конечно, — согласился Данфи.

— Даже и не знаю, что вам сказать. Сейчас у меня стадия ремиссии, но… понимаете, вылечиться-то от нее все равно невозможно. У меня болезнь Крейцфельда-Якоба, слышали когда-нибудь?

— Слышал, — ответил Данфи. — Это… э-э… «коровье бешенство».

Брейдинг удивленно взглянул на него.

— Я жил в Англии, — пояснил Данфи.

— Ах да, конечно, там

ситуация очень серьезная. Для Англии такая болезнь не в новинку.

— Как же вы…

— …заболел? — Брейдинг взмахнул руками. — Подцепил ее во время переписи, естественно.

— Переписи… — повторил Данфи.

— Переписи поголовья коров. О чем, по-вашему, мы беседуем? И как вы думаете, чем я занимался? — Наверное, вид у Данфи был совсем растерянный, так как Брейдинг явно забеспокоился. — Вы утверждаете, что имеете допуск уровня «Андромеда», и в то же время ничего не слышали о переписи поголовья коров?

Данфи сделал все возможное, чтобы казаться невозмутимым, но внутри весь сжался. Несколько мгновений он молчал, а затем, наклонившись к собеседнику, произнес:

— В здании много разных комнат, мистер Брейдинг. — Он произнес эту фразу почти шепотом, из-за чего банальность прозвучала как предупреждение.

Данфи казалось, что он слышит, как в голове Брейдинга заработали «винтики». «Что могут означать его слова?» «В здании много… чего?» Наконец старик пробурчал:

— Ну, как бы то ни было… так вот… наверное, вы знаете… мы отправлялись по ночам… ну, за коровами. На ранчо.

— Вы отправлялись за коровами…

— Убивали их. На каждом отдельном ранчо не так уж и много, конечно. И каждую ночь не так уж много. Но нескольких убивали.

Данфи был потрясен.

— Нескольких, — повторил он. — И скольких же?

— Дайте подумать. Начиная с семьдесят второго… думаю, мы уничтожили примерно пару тысяч. В газетах говорилось, что в четыре или в пять раз больше, но… ведь стоит только начать, и у вас найдется масса подражателей. Как только что-то подобное закручивается, оно начинает жить собственной жизнью. Откровенно говоря, в том-то была и суть, по крайней мере как я понимал основную идею замысла: чтобы оно начало жить собственной жизнью.

— Пару тысяч, — повторил Данфи.

— И несколько лошадей.

Данфи кивнул.

— И лошадей тоже.

— По правде говоря, — сказал Брейдинг, — одно из первых животных, которого мы убили, была лошадь. Содрали кожу и мясо от шеи и выше. Сколько шума было в газетах. Кличка у нее была Придира. Вы, наверное, читали. Повсюду на первых полосах. Бедняга.

Данфи покачал головой и задумался. Вот что имеется в виду, когда говорят о «когнитивном диссонансе». И вот что имеют в виду некоторые, когда говорят: «Сидит как контуженый».

— Ее можно и сейчас увидеть, — добавил Брейдинг.

— Кого?

— Придиру! Ее скелет стоит в музее. В музее Лютера Бина. В Аламосе.

Данфи

снова заморгал.

— Но…

— Ну конечно, вначале мы кололи им транквилизаторы.

Данфи покачал головой:

— Но… зачем?

— Зачем? Вы что, не понимаете, как им было больно?

— Нет, я не…

— А зачем… ну понятно… из-за органов. По крайней мере считалось, что из-за органов.

— Какихорганов?

Брейдинг захихикал. Нервно…

— В основном гениталий. Языков. Ануса. У нас был один из первых портативных лазеров… портативных, конечно, сильно сказано, величиной он был с твой холодильник, но с его помощью мы могли вырезать анус у коровы за тридцать секунд. На месте удаления оставался идеальной формы кружочек. Теперь я, конечно, должен признать, что по краям раны спекался гемоглобин, но во всем остальном круг был идеальный. Совершенный.

Данфи внезапно почувствовал, что ладони у него стали влажными, а в комнате почему-то вдруг сделалось нестерпимо душно. Вспомнилось тело Лео Шидлофа, и он не знал, что сказать. Впрочем, это уже не имело значения. Брейдинг завелся, и теперь его трудно было остановить.

— Главная цель, само собой, состояла в том, чтобы произвести впечатление. Фермер выходит в поле. И что он видит? Свою любимую буренку на земле, практически вывернутую наизнанку. Не осталось ничего, ни ребер, ни тканей, ни внутренних органов, только шкура и череп, и останки ее лежат на снегу, словно стопка грязного белья. И нигде ни капли крови и никаких следов. — Брейдинг даже улыбнулся при воспоминании. — Уж поверьте мне, такая картина потрясла бы любого, кто к ней не был готов.

— Но как вы… — пробормотал Данфи и осекся.

— Могли не оставить следов? Ну в общем, все зависело от времени года. Если было холодно и на земле лежал снег, мы просто приземлялись и делали то, что от нас требовалось. Выполнив задание, поднимались в воздух и устраивали небольшой снегопад, примерно так, как это делают на лыжных курортах. У нас имелся большой резервуар с водой, напорные шланги ну и все остальное, что необходимо. Таким образом мы заметали следы. А если погода была сухая, мы просто поднимали корову на лебедке, делали с ней то, что требовалось, а затем сбрасывали на расстоянии полумили от того места, где ее подобрали. И тоже не оставляли никаких следов.

Данфи очень медленно, с трудом выговорил свой следующий вопрос:

— А фермеры? Что они должны были подумать?

Брейдинг пожал плечами:

— О, я не знаю. Разное. Ходили слухи о сатанистских сектах… о пришельцах… НЛО. По сути, они думали то, что хотел им вложить в мозги «Оптикал мэджик».

— «Оптикал мэджик»?

— О, эти ребята — вариант «секретной шарашки». Только не самолеты, а спецэффекты. Были способны у вас в голове все вверх дном перевернуть!