Шибуми

Треваньян

Конечно, это было излишеством, но любопытство пересилило, и Ле Каго поджег еще одну порцию магниевого порошка.

У спелеологов захватило дух! Позади них вздымались облака пара; медленно, лениво они вскипали, кружась, пока их не засасывало обратно водоворотами ледяных струй. Все вокруг них было влажным, как после дождя; стены пещеры были инкрустированы кристаллами арагонита, поблескивающими в свете колеблющегося пламени. Поток камней, низвергавшийся когда-то вдоль северной стены, теперь застыл, разлившись внизу, словно озеро затвердевшего сахарного сиропа или растаявшей карамели. В восточном углу пещеры с потолка свисали перехлестывающие друг друга кулисы из известкового шпата, нежные и тонкие, как лезвие бритвы. Возникало впечатление, что они слегка колышутся,

колеблясь от легкого ветерка, неощутимого в недвижном воздухе. В западной стороне переливающегося всеми цветами радуги пространства расположились целые заросли изящных, острых, прозрачных, как хрусталь, сталактитов, устремленных вниз, к неуклюжим, кряжистым, массивным сталагмитам; то тут, то там этот зачарованный лес вдруг рассекался могучей, монолитной колонной, возникшей от слияния этих антиподов, извечных стражей подобных пещер.

Николай и Ле Каго не произнесли ни слова, пока пламя, разбрызгивая оранжевые искры, не погасло и в глазах у них вместо сверкающих кристаллов арагонита не заплясали черные точки. Тогда они принялись не спеша прилаживать дополнительные лампочки к своим шлемам, чтобы те своими слабенькими лучиками осветили им путь. Когда Ле Каго заговорил, его голос прозвучал необычайно тихо:

– Мы назовем ее “Пещера Зазпиак Бат”.

Хел кивнул. Zazpiak bat – “Пусть семь станут одной” – девиз тех, кто боролся за объединение семи баскских провинций в единую Транспиренейскую Республику. Безумная, оторванная от реальности мечта; казалось маловероятным, что она когда-нибудь осуществится, да никто, по правде говоря, и не хотел этого; но это было настоящее дело для мужчин, которые предпочитают романтику борьбы надежной и спокойной безопасности скучного, бесцветного существования, мужчин, которые могли быть жестокими или ограниченными, но никогда не были мелкими подлецами или трусами. Так что сказочная, недоступная пещера по справедливости должна была стать символом чудесной, заветной и недосягаемой страны, о которой мечтали баски.

Хел присел на корточки и наскоро произвел измерения, с помощью клинометра определив высоту и угол наклона водопада, оставшегося позади; затем быстро, в уме подсчитал что-то.

– Мы спустились почти на уровень Торран Ольсартэ. Выход реки на поверхность должен быть где-то совсем рядом, у нас над головой.

– Хорошо, – сказал Ле Каго, – но где же река? Куда ты подевал ее?

Река и вправду исчезла. Разбитая водопадом на тысячи крохотных струек, она, вероятно, ушла в толщи камня сквозь многочисленные трещины и расселины и теперь катит свои воды где-то там, в недрах горы. Можно было предположить два варианта. Или она снова вынырнет внутри пещеры где-нибудь впереди них, или же окончательно провалилась под землю и теперь появится неведомо где. Последний вариант был для спелеологов большой неудачей, так как лишал их надежды достойно завершить экспедицию, проплыв по течению реки и вынырнув вместе с ней на воздух, к открытому небу. Тогда и добросовестное дежурство баскских парней у выхода реки на поверхность тоже становилось бессмысленным.

Исследователи двинулись через “Пещеру Зазпиак Бат”; Ле Каго теперь шел впереди, как и всегда, когда путь становился относительно легким. Оба они знали, что Николай незаменим, когда надо карабкаться по скалам; Ле Каго ни к чему было признавать это вслух, да и Хел никогда специально этого не подчеркивал. Они просто автоматически менялись местами, в зависимости от того, где пролегал их путь. Хел возглавлял их маленькую группу, когда нужно было пробираться сквозь длинные стволы шахт, спускаться по крутым, обрывистым склонам или огибать узкие, нависшие над пропастью карнизы; когда же они входили в пещеры, отличавшиеся необычным, эффектным, бросающимся в глаза рельефом, Ле Каго выходил вперед, “открывая” их и давая им названия.

Идя впереди, неутомимый баск проверял, как звучит его голос под сводами пещеры, напевая одну из тех бесконечных, заунывных, тянущихся на одной ноте баскских мелодий, которые ясно показывают, каким твердым и непоколебимым может оставаться народ, как стойко

он может противостоять какому-либо искушению впасть в украшательство. Песня Ле Каго строилась на том типичном для басков, исключительно им свойственном звукоподражании, которое, выходя за пределы простого воспроизведения звуков, передает душевное, эмоциональное состояние человека, В припеве песни говорилось о том, как неряшливо (kimmarra) выполняет работу человек, который спешит и суетится.

Ле Каго перестал петь только когда дошел до конца граненой, ромбовидной пещеры и остановился перед широкой, с низко нависшим потолком галереей, распахнутой им навстречу, словно черный беззубый рот, осклабившийся в усмешке. Как оказалось, у нее и вправду был заготовлен для долгожданных гостей веселенький сюрприз.

Ле Каго направил луч своей лампочки в проход. Он шел слегка под уклон, но угол спуска был не более 15°, и потолок также оказался достаточно высоким, чтобы человек мог под ним спокойно выпрямиться в полный рост. Ну и ну, да это просто широкий, удобный проспект, настоящий бульвар для прогулок! И, что самое интересное, он был, вероятно, последним в этой сети подземных переходов. Ле Каго сделал шаг вперед… и упал, громыхая всем своим снаряжением.

Пол галереи был покрыт густым слоем раскисшей известковой глины, жирным и скользким, как колесная мазь, и, опрокинувшись на спину, Ле Каго заскользил вниз по наклонному проходу, не очень быстро поначалу, но совершенно беспомощно барахтаясь, не в силах остановить скольжение. Он ругался и проклинал все на свете, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но все вокруг него было покрыто все той же склизкой грязью, и поблизости не было ни камней, ни каких-либо выступов, за которые можно было бы зацепиться. Все его отчаянные попытки привели только к тому, что он перевернулся и ехал теперь спиной вперед, полусидя, полулежа, разъяренный, беспомощный и невероятно смешной. Скольжение стало набирать скорость. Стоя у отверстия глинистой шахты, Хелу оставалось только наблюдать, как огонек на шлеме баска становится все меньше, потихоньку превращаясь в тоненький лучик далекого маяка. Он ничего не мог сделать. Все это выглядело очень смешно, но если этот туннель заканчивается обрывом…

Туннель не заканчивался обрывом. Хел никогда еще не встречал такой длинной глинистой трубы. Отъехав на весьма приличное расстояние, метрах в шестидесяти от входного отверстия огонек наконец замер. Из глубины прохода не доносилось ни звука. Хел испугался, что баска ударило обо что-нибудь головой при спуске и он потерял сознание.

Вдруг до него из глубины прохода долетело такое рычание, такой рев ярости и гнева, что слов в нем невозможно было разобрать – они раскатывались под сводами туннеля, множась, сливаясь в какой-то неясный гул, но в интонации нельзя было ошибиться – это был вопль раненого, оскорбленного достоинства. Одну фразу в этих раскатах гулкого эха Николай все-таки разобрал:

– …клянусь изрешеченными яйцами Святого Себастьяна!

Так, значит, Ле Каго цел и невредим. Все это было бы даже забавным, но он уволок с собой вниз единственный оставшийся у них моток веревки, а даже этот могучий баскский буйвол не смог бы забросить его вверх по склону на шестьдесят метров.

Хел испустил глубокий вздох. Ему придется вновь пересечь “Пещеру Зазпиак Бат”, подняться по булыжной лесенке, вынырнуть из ледяных струй и потом в холодных парах и брызгах вскарабкаться по скале на тот уступ, где они оставили веревку, чтобы легче было возвращаться. От одной этой мысли он сразу почувствовал усталость.

Однако… Николай стянул с плеч рюкзак. Нет смысла тащить его с собой. Потом он крикнул в отверстие трубы, выкрикивая каждое слово отдельно, так, чтобы эхо не могло его заглушить:

– Я… иду… за… веревкой!

Пятнышко света внизу задвигалось. Ле Каго поднимался на ноги.

– Почему же… ты… все… еще… здесь?! – долетел до Хела ответный крик. Внезапно огонек исчез, и эхо раскатило по туннелю громкий всплеск, сопровождаемый целой мешаниной других звуков; Ле Каго яростно рычал, отплевывался и ругался. Затем огонек появился вновь.