Шейдисайд

Фоули Лукас Т.

А спустя три или четыре недели после нашего приезда, я, одеваясь, неловко зацепила ногой половицу и вывернула ее. Нэнси кинулась коршуном, закрывая от меня то, что лежало под половицей, но я успела заметить блеск золотых украшений и несколько бумажных купюр.

– Что это? – я еще ничего не поняла, только удивилась.

– Не твое дело! – отрезала Нэнси, нашаривая выпавшую половицу.

– Но… ты это… взяла?

– Я ничего не крала, если ты это имеешь в виду, – фыркнула Нэнси.

– Тогда откуда?..

– Не твое дело, – повторила Нэнси и медленно улыбнулась. Она выглядела с этой улыбочкой, как кошка, вдосыта налакавшаяся сливок;

и я тут же решила, что больше ни за что никогда не буду ее расспрашивать.

После этого случая наша дружба – и до того скорее вынужденная нашим тесным соседством, чем истинная, основанная на душевной близости – совсем разладилась. Меня смущало другое. Если эти вещи действительно украдены и миссис Симмонс найдет тайник, то Нэнси может попробовать свалить вину на меня. Ее слово против моего, и кому поверят? А учитывая, что Нэнси никогда не брезговала выпить в компании экономки рюмку-другую… На следующий день после нашей ссоры под половицей уже ничего не было; я утешала себя тем, что если я не смогла отыскать новый тайник Нэнси, значит, она перенесла его из комнаты в место, которое не бросит на меня подозрений. Кошмары отнимали у меня столько сил, что сквозь призму бессонницы мне почти все казалось не стоящим внимания, и вскоре я прекратила думать о Нэнси.

А через день после нашей ссоры я в первый раз увидела хозяина Шейдисайда. Случилось это так: миссис Симмонс, пребывая в крайне раздраженном состоянии духа, послала меня отыскать Фаркера. Я знала, что чаще все он бывает в двух местах: лаборатории и библиотеке. Лаборатория внушала мне суеверный страх, и я решила начать с библиотеки.

Но, с трудом открыв массивную дверь, я застыла на пороге, ошеломленная видом стеллажей, поднимавшихся к самому потолку. У нас дома тоже был – нет, не шкаф, а книжная полочка, и мама любила читать вслух нам с отцом «Робинзона Крузо» по вечерам; но все наши немногочисленные книги ушли к старьевщикам и букинистам, когда матушка заболела. А здесь… мне показалось, что здесь стоят все книги мира, стройные, позолоченные корешки переплетов уходили рядами в бесконечность. Задрав голову вверх и пытаясь сосчитать полки, я почувствовала головокружение и пошатнулась… но тут я услышала голос, который не позволил мне упасть.

Он был негромким, но предельно отчетливым. Он был бархатистым и мягким, но под этой мягкостью и спокойствием ощущалась скрытая сила, подобная мощному течению полноводной реки. А слова, которые он произносил, рассекали воздух, словно меч, или опускались легким перышком. Эти слова… одно за другим… мои шаги…один за другим.

Скрывшись за стеллажом, я слушала, впитывала и наблюдала. Винтерсон оказался высоким, худощавым, с безупречной осанкой и неподобающе коротко и неровно остриженными светлыми, почти белыми волосами – словом, ничего общего с тем поседевшим и сгорбленным отшельником, которого рисовало мое воображение. Скупыми, но точными жестами он подчеркивал значение произносимых им строк, я была заворожена, наблюдая за ним, как больше никогда в жизни – хотя после мне довелось видеть игру сэра Генри Ирвинга в расцвете его таланта.

Повернувшись ко мне спиной, он читал, не глядя в раскрытую перед ним книгу. Джон Донн, его любимый поэт, как я узнала после…

Пик истины высок неимоверно;

Придется покружить по склону, чтоб

Достичь вершины, – нет дороги в лоб!

Спеши, доколе день, а тьма сгустится –

Тогда уж будет поздно торопиться.

(Перевод Г. М. Кружкова)

И только произнеся последнюю строку, он обернулся. Застигнутая врасплох, я была слишком смущена и растеряна, чтобы отвести взгляд, и я смотрела на него в упор.

– Кто ты? – мягко, убрав сталь и оставив только бархат, спросил он.

Я, рассматривая его удлиненное бледное лицо, идущие вразлет брови, серые глаза, опушенные густыми, почти белыми ресницами, узкие губы, не сразу вспомнила, кто я и где я.

– Я ваша новая горничная, сэр.

– Да, действительно... фартук… И как тебя зовут?

– Эллен, сэр.

После каждого «сэр», я, как Алиса, на всякий случай делала реверанс.

– Эллен?

Он повторил мое имя, словно попробовал его на вкус.

– Тебе понравилось это стихотворение?

– Мне понравилось, как вы его читаете, сэр.

– И долго ты слушала?

– Недолго, сэр. Только несколько последних строк.

– Что ж, – нахмурился он, – тогда я прочту его тебе заново.

Я в совершеннейшей растерянности наконец вспомнила, зачем же я сюда пришла.

– Но меня прислали сюда за мистером Фаркером, его ищет миссис Симмонс, мне нужно это передать, – на одном дыхании выпалила я, опустив глаза.

– Хорошо, – задумчиво произнес Винтерсон и вдруг резко повысил голос: – Фаркер!

Спустя минуту или две послышались торопливые шаги дворецкого. Фаркер выглядел человеком, которого незаслуженно оторвали от важных дел.

– Тебя ищет миссис Симмонс, – отрывисто сообщил ему хозяин. – Спустись.

– Но я занят каталогом, – начал Фаркер, переводя взгляд с него на меня и обратно. Мне показалось, что в глубине его блеклых глазок вспыхнула искра гнева, а затем его лицо прорезала кривоватая ухмылка.

– Отложи каталог и спускайся.

Винтерсон сказал это так, что любые возражения становились абсолютно бессмысленными. Фаркер отправился к выходу так же торопливо, как до этого спешил на голос Винтерсона. Когда дверь закрылась, Винтерсон подвинул ко мне одно из кресел с такой легкостью, словно это был детский стульчик. Я сделала один неловкий шажок и положила руку на спинку, не решаясь сесть. До сих пор помню ощущение от прохладной обивки и рельефно выделяющегося узора под моими пальцами. Потом я увидела, как резко выделяется моя огрубевшая ладонь на фоне драгоценной ткани, и покраснела и спрятала руки за спину.

– Садись, прошу, – нетерпеливо сказал Винтерсон. Увидев, что я продолжаю стоять в оцепенении, он снова передвинул кресло, мягко нажал мне на плечи… и вот, я сидела, по-прежнему ощущая тяжесть его рук, а он отвернулся, листая страницы лежащей на пюпитре книги. Я не помню, что за стих он выбрал, не помню, как долго я слушала его голос, наблюдая за его страстным, нервным, подвижным лицом. Есть моменты, когда песок в часах времени сыплется, словно сквозь тебя.

Только один раз обаяние его голоса и гения Донна было нарушено – когда он, отложив книгу в сторону и продолжая декламировать, стал за моей спиной. Голос за спиной… это слишком явственно напомнило мои кошмары, и я содрогнулась? Или я вздрогнула, потому что ощутила на шее его дыхание? Не помню, нет, не помню. Словно почувствовав мое состояние, он положил руку на спинку кресла, там, где совсем недавно я вцепилась в обивку. Тепло, идущее от его кожи, успокоило меня.