Шея
Шрифт:
– Передохнем?
– предложил через час сэр Бэзил.
Мы сели на белую скамейку около пруда с кувшинками, в котором плескались карпы и золотые рыбки, и закурили. Мы были далеко от дома, на вершине возвышенности, и перед нами лежала перспектива садов, похожая на рисунок в старом учебнике архитектуры, где зеленые изгороди, лужайки, террасы и фонтаны сплетаются в изысканный узор кругов и квадратов.
– Отец купил поместье до моего рождения. Я жил в нем всегда и знаю тут каждый дюйм. И с каждым днем люблю его все больше и больше.
– Наверное, здесь летом прелестно.
–
– Безусловно, - сказал я.
– С удовольствием, - и, еще не договорив, увидел вдали женщину в красном платье, идущую меж цветочными клумбами. Раскачивающейся походкой она пересекла широкую поляну, свернула налево и вдоль стены подстриженных тисов вышла к другой, идеально круглой поляне, со скульптурой в центре. За ней следовала короткая тень.
– Дом старше парка, - сказал сэр Бэзил.
– Парк разбил в начале восемнадцатого века француз Бомонт, тот же, что проектировал Левенс в Уэстморленде. В течение года здесь работали двести пятьдесят человек.
К женщине в красном платье присоединился мужчина. Они теперь стояли лицом к лицу на расстоянии одного ярда, посреди садовой панорамы, на круглой лужайке и разговаривали. Мужчина держал в руке какой-то черный предмет.
– Хотите, я покажу вам счета, предъявленные Бомонтом старому герцогу?
– Да, очень интересно взглянуть.
– Он платил рабочим по шиллингу в день, а длился рабочий день десять часов.
Яркое солнце мешало следить за движениями и жестами двоих на лужайке. Они обернулись к статуе и, видимо насмехаясь над ее формой, указывали на нее пальцами. Я опознал работу Генри Мура, небольшую, деревянную, с гладкими контурами, редкостной красоты. Помимо торчащих во все стороны непонятных отростков, в ней были прорезаны два или три отверстия.
– Когда Бомонт сажал тисы для шахматной доски, он знал, что раньше чем через сто лет от них будет мало проку. Мы не обладаем таким запасом терпения, планируя что-либо, как по-вашему?
– Нет, - сказал я.
– Не обладаем.
Черный предмет в руке мужчины оказался фотоаппаратом. Он отступил назад и фотографировал женщину рядом со статуей. Она принимала разные позы, все нарочито комичные. Раз она обхватила обеими руками торчащий отросток и прижалась к нему щекой, потом вскарабкалась и села верхом на статую, зажав в кулаке воображаемые поводья. Высокая стена деревьев заслоняла их от дома, да и от любой точки парка, кроме того холма, на котором мы находились. Они имели все основания полагать, что их никто не видит, и, если бы они и взглянули на нас, смотреть бы им пришлось против солнца. Они бы не различили две неподвижные фигурки на скамье у пруда.
– Люблю эти тисы, - сказал сэр Бэзил.
– Они такого необычного цвета, глаз на них отдыхает. А летом, когда вокруг все сверкает, они разделяют поле сплошного блеска, и тогда легче смотреть. Заметили, как переходят на листьях один в другой оттенки зеленого?
– Да, очень красиво.
Мужчина объяснял что-то женщине, показывая на статую. Оба смеялись, закидывая головы назад. Следуя указанию мужчины, женщина обошла вокруг деревянной скульптуры, пригнулась и просунула голову в одно из отверстий. Статуя была размером с небольшую лошадку,
– Еще одно насчет тисов, - продолжал сэр Бэзил.
– В начале лета, когда идут молодые побеги...
Он оборвал себя, выпрямился и наклонился чуть-чуть вперед. Все его тело напряглось.
– Идут молодые побеги, что же тогда?
– спросил я.
Мужчина сделал снимок, но женщина не вынимала голову из отверстия. Он заложил руки с фотоаппаратом за спину, и подошел к ней. Он наклонился вплотную к ее лицу и, похоже, несколько раз поцеловал ее. В солнечном безмолвии сада как будто послышался отдаленный женский смех.
– Пойдем домой?
– спросил я.
– Домой?
– Да, выпьем по коктейлю перед едой.
– Коктейль? Да, возьмем по коктейлю.
Но он не двигался. Он неподвижно сидел, унесясь за тысячу миль от меня, и вглядывался в далекие фигуры. Я тоже глядел на них. Отвернуться было выше моих сил. Там словно разворачивалась опасная балетная миниатюра, в которой были известны музыка и танцоры, в то время как сюжет, хореография и развитие действия оставались неведомы, и, чтобы понять, требовалось смотреть не отрываясь.
– Годье Бржезка, - произнес я.
– Чем мог бы он стать, если бы не умер так рано?
– Кто?
– Годье Бржезка.
– Да, несомненно, - ответил он.
А между тем на лужайке происходило что-то непонятное. Голова женщины торчала из отверстия статуи, а тело начало медленно извиваться. Мужчина стоял неподвижно в полутора шагах от нее. Вдруг он напрягся, опустил голову. Смех, кажется, смолк. Через секунду он положил фотоаппарат на траву, шагнул вперед и взял обеими руками голову женщины. Балет преобразился в кукольное представление с угловатыми жестами деревянных марионеток, жалкими и нелепыми на залитой солнцем далекой сцене.
Мы наблюдали со скамьи, как кукла-мужчина проделывала руками манипуляции с головой куклы-женщины. Он действовал с осторожностью, медленно, периодически отпуская ее и отступая на один шаг, чтобы оценить ситуацию в новом ракурсе. Когда он отпускал, женщина начинала извиваться, как собака, на которую впервые надели ошейник.
– Застряла, - сказал сэр Бэзил.
Мужчина зашел за статую, со стороны женского туловища, и взялся за ее шею. Потом, словно отчаявшись, дернул несколько раз, и в солнечной тишине прозвучал голос женщины, вскрикнувший от боли и страха.
Уголком глаза я видел, что сэр Бэзил понимающе кивнул:
– Однажды я сунул руку в горшок с вареньем и не мог вытащить.
Мужчина отошел и молча, сердитый и угрюмый, стоял, уперев кулаки в бедра. Женщина, продолжая стоять в неудобной позе, обращалась к нему, вернее, кричала на него, и, хотя туловище ее было зажато крепко, ноги оставались свободны, и она топала и дрыгала ими вовсю.
– Я тогда разбил горшок молотком, а матери сказал, что он случайно упал у меня с полки.
Он успокоился и расслабил мышцы лица, но голос оставался странно безжизненным.