Шестнадцать
Шрифт:
Глава 4
Карина тяжело поднималась по ступенькам, мысленно ругая сломанный лифт.
— На фига покупать квартиру на девятом этаже? — она остановилась на лестничном пролете и посмотрела в панорамное окно. Достав из рюкзака пачку «Винстон», закурила.
— Еще рюкзак весь грязный, — снова выругалась, обтряхивая сумку от засохшего песка. —
Опустилась на корточки возле окна, разглядывая крыши сонных домов, расстилающихся вокруг. Весь день прокручивала в голове сцену с Ковтуном и Синичкиной. Она не злилась на Алену, просто не могла понять, почему та заступилась за него.
— Он же падальщик! — фыркнула она. — Грязь! — ее лицо исказила злая ухмылка. — Какого черта эта девчонка творит?
Карина докурила и, сплюнув на пол, затушила окурок о стену подъезда. Взглянув на цифру «7» над лифтом, медленно пошла вверх.
— Я дома, — Карина открыла дверь и вошла в квартиру. Бросив сумку на пол, опустилась на этажерку рядом с зеркалом и начала снимать обувь.
— Где ты пропадала? — в коридоре появилась Светлана Николаевна с тарелкой в руках. — Ты видела, сколько уже времени? И зачем мы купили тебе мобильный, если ты не отвечаешь?
Карина демонстративно закрыла уши руками.
— Ты издеваешься? — мама наклонилась к ней.
— Ах, ты доля, моя доля! — Карина, не сводя глаз с матери, начала громко петь. — Дальняя дорога!
— Ты издеваешься? — Светлана Николаевна последовала за дочерью по длинному коридору, стены которого были выложены декоративными мелкими камушками. — Я с кем разговариваю? Я все расскажу отцу!
— Мне ее уже не встретить, не вернуть назад! — Карина продолжала громко петь. На последнем слове она повернулась и, заглянув маме в глаза, захлопнула дверь своей комнаты, повернув ключ.
Светлана Николаевна еще несколько минут стояла возле двери, слушая издевательства дочери, а затем вернулась на кухню.
Карина была младшей дочерью в семье Стебельских. Старшая, Лена, училась на четвертом курсе университета, занималась плаванием и писала стихи. Проблемы подросткового возраста ее не коснулись, и мама искренне считала Лену золотым ребенком. С Кариной было все иначе.
Евгений Александрович, глава семейства, ушел полтора года назад. Для всех это стало полной неожиданностью, а для Карины — настоящей катастрофой. Первый год она почти не разговаривала с мамой, а еще спустя время превратилась в неуправляемого подростка.
В материальном плане семья не почувствовала отсутствие кормильца: отец каждую неделю переводил приличную сумму на содержание детей. В квартире был сделан евроремонт, у детей в комнатах стояли новые компьютеры, а в карманах лежали последние модели мобильных телефонов и наличные.
Евгений Александрович пытался объяснить Карине причину своего
Мама неоднократно пыталась установить с дочкой контакт, но Карина закрылась в себе, ежедневно осыпая маму оскорблениями и упреками.
— Это ты виновата, что он ушел! Ты! И только ты! — через неделю после ухода отца Карина ворвалась в спальню к матери.
В тот вечер Светлана Николаевна молча выслушала дочь. Она не ругала ее, не отвечала упреками на упреки, тихо слушала обвинения. И когда дверь в спальню с грохотом закрылась, поняла, что это только начало их новой жизни.
В Карине было столько обиды, что она просто не справлялась с ней. Ее разрывало от горя. Но рассудить: кто прав, а кто виноват, не могла. Понимала, что мама ни при чем, но искала виновных.
Убедившись, что мама ушла, она открыла дверь и тихо прошла в ванную. Включив холодную воду, наклонилась и, намочив руки, промокнула лицо.
— Ну и уродина, — провела рукой по худому лицу. — Вся в мать.
Карине шестнадцать. Она была рослой девушкой, пожалуй, самой высокой в классе. Ей не нравилось ее спортивное телосложение: широкие плечи, плоский таз, длинные, но тяжеловатые ноги. Она запустила руку в тонкие волосы, которые неаккуратно лежали на плечах.
— Пакли, — фыркнула Карина, проводя пальцами по редким прядям. — У нашей Джеси и то больше шерсти!
Карина внимательно посмотрела в зеркало. Аккуратно дотрагиваясь до бледной кожи, миллиметр за миллиметром, кончиками пальцев изучала кожу. Она была тонкой и прозрачной. Сотни маленьких паутинок-капилляров оплетали лицо, казалось, коснись, и оно рассыплется, как сухой морской песок.
Узкие, слегка раскосые глаза всегда внимательно сверлили собеседника, забираясь под кожу и находя нужную информацию, понятную только ей. Она отпугивала людей своим взглядом, хотя сама не задумывалась об этом.
Карина всегда была замкнутым ребенком, не делилась проблемами с мамой, не рассказывала о парнях сестре. Единственный, кому доверяла, был папа. Ей не нужно было подбирать слова, чтобы поведать ему о прожитом дне или врать, опуская детали безбашенной жизни. Нет. Вечерами, когда он возвращался домой, снимал пальто и ставил портфель на кафельный пол, она ждала пока он сядет в кресло перед телевизором, чтобы забраться к нему на колени. Неважно, сколько ей было лет: пять, десять или четырнадцать. Это было ее время, в котором она нуждалась так же сильно, как в кислороде.