Шесть шестых

Ильвовский Сергей

Вокруг ободранного центрального стола стояли старые разнокалиберные деревянные стулья с продранными сиденьями. На спинках стульев небрежно висели мятые рабочие куртки, а на протертых сиденьях валялись грязные рабочие перчатки.

– Ну так сколько же было народу, а, мужики? – повторил вопрос Немигайло, машинально вертя в толстых пальцах костяшку дубль-шесть.

– Да считай, никого, – ответил монтировщик, тот самый, что наткнулся на убитого Троекурова. – Все наверх убежали, на этого глазеть.

– На кого –

на этого?

– Да на миллионера этого новоиспеченного, – язвительно сказал рабочий. – Стало быть, не было, не было у нас миллионера – и вдруг нате, счастье великое – вылупился невесть откуда! Как птенчик в гнезде или ребеночек в... ну, сам знаешь где.

– Я смотрю, ты этих игроков не слишком-то любишь?

– А за что нам их любить? – вмешался второй монтировщик. – Пришел, понимаешь, поболтался тут четыре часа, и на тебе – шестьдесят лимонов! Генка, – показал он глазами на первого монтировщика, – правильно говорит – халявщики.

– Да только они халявщики, что ли? – снова вступил в разговор первый. – А Троекуров? Болтал тут, понимаешь, всякую хренотень, над людьми измывался как хотел. А за это ему знаешь сколько платят? И жена у него молодая, и квартиру новую купил, и на иномарке рассекает. Крутят этими миллионами как хотят – вот за это его и пришили. Видать, не поделили чего.

– А кто конкретно не поделил? – поинтересовался Немигайло. – И что не поделили с Троекуровым?

– Да хрен их знает, этих артистов! Они с нами и не разговаривают никогда. Они же, блин, белые, а мы для них черные, как негры. – Монтировщика даже перекосило от злости к «белым». – Они, наверное, думают, что мы и говорить-то не умеем.

– Значит, как я понимаю, Троекурова ты тоже не очень любил? – с подковыркой спросил Немигайло.

– Вы к чему клоните? – моментально среагировал монтировщик. – Мы с Колькой в бытовке сидели, чай пили, пока Фома не пришел и не послал декорации разбирать. А как на артиста этого наткнулись, я тут же сказал, что его трогать не надо. Знаю я эти ваши штуки!

Немигайло внимательно присмотрелся к рукам монтировщика. Из-под закатанных до локтей рукавов ковбойки выглядывали татуировки, явно выполненные не в модном салоне татуажа, а совершенно в ином месте, где тоже немало мастеров, готовых разрисовать кого угодно.

– Вижу, ты человек опытный! Бывали ходочки-то, а?

Вместо ответа монтировщик только зафыркал и зашипел от злости, как разъяренный кот.

– Начальник, да не наезжай ты на Генку! – вступился за напарника второй монтировщик. – Мало ли что у кого по молодости бывает! Генка – мужик правильный, пашет за троих. И сидели мы здесь вместе, никуда не выходили.

– Я и не наезжаю, не за что пока, – миролюбиво согласился Немигайло. – Давайте, мужики, с другой стороны зайдем. Вот Троекуров раньше часто заходил за декорации?

– А чего ему там делать? – спросил

быстро успокоившийся Генка. – Туда вообще, кроме нас, почти никто не заходит.

– Объясни поточнее, что значит «почти»?

– Ну, электрики там бывают, когда кабели для осветителей тянут. Вроде бы больше никто.

– Нет, ты забыл, – напомнил его напарник. – Еще для этой игрушки компьютерщики свои кабели тянут и ящики какие-то ставят. А больше точно никто туда не лазает. Чего там в темноте и грязище делать-то?

– Понятно. Ну, с вами еще следователь будет разговаривать, а у меня пока все. Спасибо, мужики.

– Сухое «спасибо» горло дерет, – не преминул подколоть Немигайло Генка.

– Ты извини, друг, но мне его вам промочить нечем. Сами уж как-нибудь...

– Да как-нибудь найдем, чего теперь еще делать? Вы же нас держите, а другую декорацию все равно кровь из носу, а к утру поставить надо. Думаешь, из-за этого съемки перенесут? Как же, разбежались! Кровь только замоют – и понеслась! Тут, начальник, конвейер – не хуже, чем на «ЗИЛе».

Глава 6

Колапушин даже и не представлял, сколько требуется сложной электроники и техники для телесъемок.

Целая стена в аппаратной была занята несколькими рядами больших телеэкранов, которых здесь было не меньше полутора десятков. Перед ними – огромный пульт с сотнями разноцветных регуляторов, ручек, кнопок и тумблеров. Микрофоны, какие-то кабели и еще всякие штуки, названия которых Колапушин и не знал.

На отдельном столике стояли два компьютерных монитора с клавиатурами перед ними. Что-то тихонечко гудело – возможно, вентиляторы, но видно их не было.

– Вот, Арсений Петрович, пожалуйста, садитесь поближе к пульту, – радушно пригласил режиссер Гусев и подвинул большое вращающееся кресло поближе. – А я напротив пристроюсь. Тут нам никто не помешает разговаривать. Можете покурить, если курите.

– Да как вам сказать? Курю иногда, но стараюсь делать это как можно реже. Две-три сигареты в день, не больше.

– Завидую вам – я так не могу. Пробовал бросать, но не получается. Я и плюнул на эти попытки – зачем на старости лет себя зря мучить?

Режиссер вынул из кармана джинсового жилета пачку «Парламента» и зажигалку, а порывшись в ящике под пультом, достал небольшую пепельницу, которую аккуратно пристроил на краешке стола.

– А здесь разве можно курить? – удивленно поинтересовался Колапушин.

– Категорически запрещено! – закуривая отозвался режиссер. – И не только здесь, а вообще во всем здании. Но мне, как режиссеру, делают некоторое послабление. Вытребовал, знаете ли, для себя персонально. Со скандалами, но вытребовал. Что я им, мальчишка? Не могу же я постоянно на улицу выскакивать – некогда мне! Да вы не стойте, садитесь.