Шесть мессий
Шрифт:
— Насколько серьезно вы ранены, мой друг?
— Пуля. Попала в спину. Под левое плечо.
— Хотите, я осмотрю рану?
— Ты лекарь?
— Почти, — ответил Иаков. — Я священник.
Глаза блеснули, лоб нахмурился в сомнении.
— Ты? Священник?
— А что? Не похож?
— Да, ты не похож на священника.
— Я раввин, это все равно что священник, только вера другая, — пояснил Иаков, спуская китель с его плеча. — Где вы научились так говорить по-английски?
— У священника, он был католик.
— Что ж, священники бывают разные.
Засохшая кровь пропитала грубую повязку на его спине, свежая темная кровь продолжала сочиться из ее центра.
— Я тоже священнослужитель, —
— Вы буддист?
— Синто.
— Стало быть, вы японец.
— Ты слышал о синто?
— Я читал об этом и встречался со священниками синто из вашей страны в прошлом году в Чикаго. С какого вы острова?
— Хоккайдо.
— Те люди были с Хонсю. Синто означает «путь богов»?
Иаков размотал повязку и открыл рану; японец слегка вздрогнул, когда последний слой муслина оторвался от корки засохшей крови. Чуть ниже лопатки находилось маленькое круглое отверстие. Чистая рана: никакого покраснения или инфекции.
Пуля вошла в спину, прошив мышцу, скользнула по ребру и вышла сбоку груди: выходное отверстие, побольше входного, находилось двумя дюймами ниже. Дышал раненый нормально, легкое должно быть в порядке.
— Ты можешь поблагодарить богов за то, что не находишься сейчас среди них, — заявил Иаков, забыв на момент о собственных слабостях. — Нам нужно что-нибудь, чтобы прочистить эту рану.
— Алкоголь.
— Вам повезло, впереди целый вагон с актерами. А откуда взялась эта повязка?
Японец указал на рулон хлопчатобумажной материи, находившийся в сундуке неподалеку.
— Да здесь прямо лазарет.
Иаков достал ткань из сундука и начал складывать повязку.
— Расскажите мне о том священнике, который научил вас английскому языку…
— Он жил при нашем храме. Американский миссионер.
— Приехал, чтобы обратить вас?
— Кончилось тем, что мы обратили его; он так и остался жить там.
— Услуга за услугу. Я, пожалуй, схожу за алкоголем, — заявил Иаков, но уходить не стал — как бы чего не вышло. Ведь неизвестно, достаточно ли доверяет ему этот человек, чтобы позволить уйти? Похоже, да, доверяет. Он даже не обернулся.
— Где ты прочитал о синто? — спросил японец.
— В одной книге из моей домашней библиотеки, переведенной на английский, конечно. Я не помню названия…
— «Кодзики»?
— Да, кажется, так.
— А где ты видел эту книгу?
— Один из синтоистских священников подарил мне ее в прошлом году в Чикаго; он сказал, что это самый первый ее перевод.
— А ты видел другой экземпляр? — спросил японец, вдруг повернувшись к нему лицом, с чрезвычайно напряженным видом. — На японском?
— Нет, — ответил Иаков, но этот вопрос оставил у него странное чувство; на задворках его сознания что-то складывалось воедино, хотя что именно, ему пока было не определить.
— А что?
Человек уставился на него странными матовыми глазами.
— Подлинник «Кодзики», первая книга, был украден из нашего храма.
— Я так и думал, что вы это скажете…
26 сентября 1894 года
Сегодня утром ровно в одиннадцать часов наш поезд отбыл — американцы просто помешаны на пунктуальности. Мы путешествуем на «Выставочном экспрессе»— его пустили в прошлом году, чтобы обеспечить транспортное сообщение со Всемирной ярмаркой. Расстояние до Чикаго в восемьсот миль мы преодолеем за двадцать часов; это невероятно само по себе, но еще больше удивляют удобства этого чудо-поезда. Он просто роскошен. В этой стране все определяет борьба за доллар потребителя: больше, быстрее, крепче. Нет конца этой гонке, но что поделаешь: в стране без особой
По мере продвижения на север нас сопровождают широкие плесы реки Гудзон; поезд только что миновал окраину города, за которой нас встретило такое буйное, блистательное разнообразие осенних красок, какому никогда раньше не случалось тронуть мою душу. Если Создатель нашей вселенной — художник, то, расписывая эти леса, Он воистину опустошил свою палитру. Все оттенки красного, от багрянца до киновари, все тона фиолетового, золото и янтарь — все это вспыхивает и переливается в ярких лучах теплого солнца. Майор Пепперман, наш неутомимый хозяин, назвал этот великолепный сезон «индейским летом». И правда, глядя на такое чудо природы, легко представить себе ее детей, индейцев, живущих под сенью этих лесов, — правящих каноэ, стреляющих из лука, карабкающихся по отвесным скалам, окаймляющим побережье.
Я только что покончил с утренней корреспонденцией — письмами к Луизе, записками и подарками для детей: куклами для Мэри, великолепным набором оловянных солдатиков для Кингсли; теперь он сможет переиграть американскую революцию и продолжить переписывать историю. Во вчерашней телеграмме Луизы нет никакого упоминания о ее здоровье, это безосновательно заставляет меня заподозрить худшее.
Нью-Йорк чуть не лишил меня сил, и еще несколько дней там, наверное, доконали бы и вовсе. Какой потрясающий темп жизни! Удивительно, что его жители не валятся с ног каждую ночь и не засыпают там, где свалились. И никогда прежде мне не случалось бывать в городе, жители которого настолько уверены в себе, можно сказать, даже весьма самонадеянны в отношении собственной значимости. Возможно, этот город и вправду ждет великое будущее, но они никогда не дадут вам забыть об этом и в настоящем.
Два наблюдения: складывается впечатление, что каждый человек, которого вы встречаете на улице, полностью поглощен бейсболом — местной игрой, очевидно, созданной на основе крикета, неуловимое притяжение которой они не в состоянии передать никакими средствами обычной речи. Их профессиональный сезон только что закончился, иначе я бы непременно изыскал возможность побывать на одном из этих состязаний, хотя бы для того, чтобы разобраться в головокружительном и противоречивом сумбуре правил и указаний, которые его энтузиасты так и рады обрушить на невинных невежд. Второе: в сердце квартала, который они называют Гринвич-Виллидж — это один из старейших городских районов, — находится Вашингтон-сквер, удивительный уголок, посвященный памяти отца-основателя города, но представляющий собой столь чарующий, живописный зеленый оазис мира и покоя, какого мог бы лишь пожелать любой сопоставимый по величине город мира. Случись Холмсу когда-нибудь оказаться в Америке, то, думаю, Вашингтон-сквер — как раз то место, где он мог бы повесить свою шляпу.
Мы представляем собой своеобразную компанию. Лайонел Штерн делит спальное купе с Престо, магараджей Берара, — более странных спутников трудно себе представить. В следующем купе разместились мы с Иннесом, а Джек занимает купе один, вернее с тем самым компактным саквояжем, который он получил от Эдисона, когда мы покидали его поместье. Ему еще предстоит раскрыть для нас его содержимое. И, особо, бедняга майор Пепперман, согласно телеграммам и газетным заметкам путешествующий только с братьями Дойл. Не дай бог, чтобы он догадался о нашей истинной цели: зная, что это за человек, можно ожидать спонтанной вспышки.