Шесть мессий
Шрифт:
— Артур, туда!
Дойл присоединился к нему, и они увидели в пятидесяти шагах от входа детей, сидевших вокруг стоявшего перед ними на коленях человека в черном. Пройдя мимо мертвецов и пулемета, Дойл с Иннесом приблизились к мужчине, и, когда они остановились, он поднял на них глаза.
— Канацзучи? — спросил Дойл.
Мужчина, чье мертвенно-бледное лицо свидетельствовало о тяжелом, болезненном ранении, кивнул.
— Позаботьтесь о них, пожалуйста.
Японец моргнул и с усилием стал подниматься на ноги. Дойл поспешил на помощь, Иннес, напротив, попытался его удержать.
— Сэр,
— Нет, — отрезал Канацзучи. — Спасибо.
Он слегка поклонился и, придерживая рукоять меча, медленно зашагал к церкви.
Иннес и Дойл смотрели вниз, на маленькие, несчастные лица, взиравшие на них с ужасом.
— Я присмотрю за ними, — произнес Иннес осевшим, хриплым голосом.
Дойл обнял брата и, хотя их тела содрогались от подавляемых рыданий, не отпускал, пока не иссякли слезы.
— Боже правый! Боже правый на небесах!
— Нельзя показывать им, что мы напуганы, — прошептал молодой человек.
Дойл отвел глаза, пожал ему руку и последовал за Канацзучи назад в церковь.
Подойдя к задней стене церкви, Эйлин увидела за дверью Фрэнка, скорчившегося в луже крови возле пулемета. Она поспешила к нему и упала возле него на колени.
— Нет. Пожалуйста, нет!
Фрэнк открыл глаза, но не увидел ее.
— Это ты, Молли?
— Фрэнк, это Эйлин.
Его глаза нашли ее и сфокусировались на ней.
— Молли… Как ты хороша в этом платье.
Он протянул к ней руку, и она сжала ее обеими ладонями. Из глаз женщины потоком хлынули слезы.
— Да, Фрэнк, это Молли. Я здесь.
— Я никогда не хотел навредить тебе, Молли, — прошептал он.
— Ты и не навредил, Фрэнк. Ничем не навредил.
— Прости. Мне так жаль.
— Все в порядке.
— Ничто больше не стоит на нашем пути. Ты и я.
Она кивнула.
— Да, именно так.
— Это хорошо.
— Да, Фрэнк.
Несколько мгновений его глаза смотрели мимо нее, а потом закрылись. Эйлин уронила голову и заплакала.
Дойл так и не смог точно определить, сколько людей погибло. Надо полагать, не меньше двухсот пятидесяти человек, находившихся внутри, столько же было ранено. Это и само по себе было ужасно, но, только увидев смертоносное расположение пулеметов, он понял, что все могло быть гораздо хуже: счет погибшим шел бы на сотни и сотни. Внизу, где-то глубоко под церковным полом, что-то раскатисто громыхало.
Он обнаружил Канацзучи возле открытой решетки, через которую продолжала изливаться кровь жертв.
— Помоги, — попросил японец. — Мне надо спешить.
Дойл мгновенно присоединился к нему; вместе они просунули ножи в зазор, отжали одну из окровавленных решеток и вынули ее из рамы.
Джек и Престо пронесли Ходящую Одиноко через последние повороты лабиринта на свет, который увидели впереди. Мощные толчки сотрясали стены, по углам вниз сбегали ручейки земли и каменного крошева. Достигнув круглой комнаты, они увидели преподобного, выливавшего масло из лампады в маленькую жаровню с горящими угольями. Взяв длинный фитиль, Дэй зажег его от огня и направился к ближайшему серебряному ларцу.
Иаков заметил их и кивнул.
Джек остановился в нескольких футах от него, с лицом, полным мрачной решимости, поднял оружие и прицелился в голову преподобному. Тот резко, словно пытаясь стряхнуть назойливое насекомое, взмахнул рукой. Это движение должно было отбросить противника на другой конец комнаты, но Джек не только не отлетел, но, напротив, шагнул вперед, ствол направил преподобному в лицо и невозмутимо взвел курок.
Черты Дэя исказила усмешка. Он настолько отвык от страха, что, казалось, вообще не воспринимал опасность, однако при осознании того, какое оскорбление нанес ему этот человек, в нем вскипела ярость. Он направил силу из своих глаз в глаза противнику.
Джек казался готовым противостоять нападению, однако сжимавшая оружие рука дрогнула и упала, как плеть.
— С тобой я разберусь попозже, — пообещал преподобный.
Но движение Джека не имело отношения к послушанию. В то время как преподобный Дэй повернулся и снова попытался зажечь книги, Джек потянулся и, позабыв о боли, голой рукой затушил горящий фитиль в руке преподобного. Когда же Дэй занес кулак для удара, он перехватил, сжав, словно клещами, его запястье и вывернул так, что фитиль упал на пол.
Кровь продолжала стекать в желоб. Толчки становились все сильнее, пока не перешли в постоянную дрожь пола и стен, но никто в помещении не смел шевельнуться: все внимание было приковано к противоборству.
— Отпусти мою руку! — приказал Дэй, снова встретившись с ним взглядом.
Джек, независимо от его приказа, бросил оружие и выпустил запястье преподобного. Однако, прежде чем тот успел двинуться прочь, Джек схватил его обеими руками за голову, подтянул к себе и заглянул ему прямо в глаза.
— Посмотри на меня.
Взбешенный Дэй использовал всю свою силу, сам воздух вокруг них колебался под воздействием безумного выброса энергии. Куда менее могучее действо доводило людей до смерти, растворяло их умы, вымывало, словно проносящимся сквозь сознание потоком, всю волю.
Но на сей раз не произошло ничего.
Этот человек просто смотрел на него.
Между тем предпринятое усилие ослабило преподобного настолько, что у него из носа потекла кровь. Потрясенный, постепенно осознавая, что не может воздействовать на незнакомца, он всматривался теперь в его лицо, на котором по-прежнему читалась сила и — что доводило до бешенства — не было никаких признаков озлобления.
«В нем нет страха, — подумал Иаков, глядя на Джека. — А если страха нет, то преподобному не к чему приложить свою хватку».
Некоторое время положение оставалось тупиковым. Потом преподобный Дэй заметил в глазах чужака что-то знакомое, заставившее его собственные глаза расшириться от ужаса.
— Нет, — произнес Джек.
Деваться преподобному было некуда. Он попытался отвести глаза, однако Джек, напрягая всю силу воли, заставил встретиться с ним взглядом.
— Чего ты хочешь? — тихо спросил преподобный.