Шерас
Шрифт:
Не успели раны затянуться, как ДозирЭ бежал от лекарей в свой отряд и при первой же возможности устремился в город. Пустив Кумира рысью, молодой человек распугал немало горожан, встретившихся по дороге, и, казалось, за несколько мгновений проделал знакомый путь от Дворцового Комплекса Инфекта до малоприметной акелины с каменным порталом и массивными дверями из черного бутона. Оставив Кирикиля внизу, у входа, ДозирЭ договорился с любезной Жуфисмой и взбежал по лестнице в покои Андэль. Взяв девушку за руки, он увлек ее на хирону и там дал волю своим чувствам, смешав признания, поцелуи, клятвы, объятия, молитвы и нежные ласки в один пылкий сумбур.
— Скоро ты будешь свободна! — как бы невзначай сообщил ДозирЭ. — Мне осталось найти каких-нибудь пятьдесят инфектов…
Андэль еще никогда не видела молодого человека столь взволнованным и сначала даже перепугалась. Но потом, испытав прикосновения его тела, выслушав
Поначалу девушка грономфу не доверяла, принимая его чувственные порывы за обычную скороспелую влюбленность, примеров которой в акелине было предостаточно. В отличие от седовласых посетителей, давно истративших мужские силы, юнцы черпали свое сладострастие из источника более щедрого и неиссякаемого — молодости, и эту свою неистощимую похоть нередко путали с возвышенной сферой, вводя в заблуждение и без того несчастных люцей. Андэль, обладая уже достаточным опытом, прекрасно знала, что такая влюбленность легка на признания, но склонна к скорой измене и заканчивается циничным забвением. И в конце концов, кому она, Андэль, нужна, уже однажды ставшая люцеей? Нет, всё это прекрасная сказка, а на самом деле бедная уроженка Удолии обречена на вечное одиночество и (что ж поделать!) будет честно служить Инфекту и Авидронии, столь долго, сколько это потребуется. К тому же, внимательно наблюдая за своими старшими подругами, девушка пришла к странному выводу, что многие из них уже и не мыслят себя без акелин — привыкли и ни за что не променяли бы свое, по сути, несложное, а при удачных обстоятельствах и приятное дело на скучную и ответственную семейную жизнь и тем паче на тяжелый ежедневный труд в бедной городской лачуге, ткацкой мастерской или при возделываемых землях. Андэль еще томилась своим заключением, еще плакала по ночам, еще мечтала о красивом юноше на золотой колеснице, однако полагала, что рано или поздно всё станет на свои места: она свыкнется. Однако шли месяцы, а ДозирЭ продолжал проявлять упорное постоянство и постепенно смог убедить девушку в серьезности своих намерений. Сегодня же, услышав слова «будешь свободна», Андэль впервые за всё время знакомства посмотрела на белоплащного с нежной тоской, даже с каким-то родственным чувством и вдруг поняла, что, может быть, этот влюбленный грономф с решительным взглядом, еще молодой, почти юноша, но весь излучающий какую-то мощную внутреннюю силу, и есть «розовый всадник» и однажды возьмет и увезет ее навсегда в далекую счастливую страну…
Задумавшись, Андэль не ответила ДозирЭ, но это не вызвало у него удивления или обиды. Он вновь прижал люцею к своей груди, поцеловал в лоб, вдохнул сладковатый аромат ее волос, коснулся губами дивного изгиба шеи, но тут почувствовал, как что-то царапнуло его по щеке, и отстранился. То была золотая подвеска в форме Хомеи, подаренная девушке Туртюфом.
— Откуда у тебя это великолепное ожерелье? — спросил грономф, хотя и видел золотое украшение до этого несколько раз.
Андэль почувствовала резкий укол в сердце, и дивный дурман рассеялся в один миг. Она вспомнила о Туртюфе, и в груди у нее похолодело. «Он убьет его, — с ужасом подумала люцея. — Туртюф убьет ДозирЭ. Подошлет убийц или придумает иной изощренный способ. С него станется. О боги!»
— Один богатый торговец подарил, — неуверенно ответила Андэль: ее уже била мелкая дрожь.
«Так-так…»— повторял ДозирЭ, с большим подозрением рассматривая великолепное ожерелье из витой золотой проволоки и чудесную массивную подвеску…
Как только белоплащный воин поднялся наверх, с лица Жуфисмы исчезла угодливая любезность, сменившись недоброй озабоченностью. Она помянула злых духов, поспешила к себе, схватила свиток ониса вместе с лущевым стержнем и приготовилась писать послание. Однако первый порыв быстро угас, время шло, но ни одна фраза, крутившаяся в голове, не обрела законченности написанной строчки. В ушах зазвенело, в глазах появились белые мушки, и, как женщина ни моргала и ни жмурилась, они не исчезали.
Будь проклят тот день, когда она, поддавшись на уговоры, пустила в акелину этого белоплащного! Вместе с ним в ее покойный зажиточный мирок, такой сытный, такой благостный, который она возводила всю жизнь тяжелыми трудами, упорством и долгими молитвами, ворвалось беспокойство, головная боль, страх. А главное, совсем непонятно, чем всё это еще закончится!
Жуфисма не без содрогания вспомнила, как ее средь бела дня на улице схватили под руки и втолкнули в странный крытый экипаж без окон, внутри которого были толстые цепи с кандалами для рук и ног. Вскоре она уже находилась в одном из помещений Круглого
Жуфисма наконец собралась с мыслями и одним духом написала то, что хотела:
«Сие послание писано Жуфисмой, распорядительницей известной акелины.
Эгоу, многодостойнейший рэм Сюркуф. С готовностью выполняю твое поручение. Десятник ДозирЭ, который тебе нужен, только что явился, чтобы встретиться наедине с люцеей Андэль. Они, по обыкновению, не замечают, как летит время, однако поспеши, если решишь его застать.
Исполню и далее любые твои требования. Любые!»
Окончив, Жуфисма свернула свиток и вложила его в небольшой почтовый жезл, снабженный потайным запорным механизмом. Этот жезл вручил ей Сюркуф вместе с подробными наставлениями. Она позвала старую приживалку — бывшую люцею, восьмидесятипятилетнюю, иссохшую до костей, но еще весьма проворную бионридку, которую держала за преданность и неудержимую страсть к наушничеству, вручила ей жезл и назвала место и имя получателя. Старуха едва не лишилась чувств, услышав название цитадели Вишневых, но всё же быстро справилась с испугом и немедля оправилась в путь. Жуфисма видела из окна, как тощая бионридка довольно бодро припустила вверх по улице. Распорядительница знала, что послание будет доставлено в самый короткий срок и точно в руки, и никакие препятствия, будь то кучка разбойников или даже ощетинившийся копьями пеший монолит, не заставят ее свернуть с пути.
Несколько позже в одном из лучших дворцов Старого города богатейший эжин Грономфы Туртюф равнодушно заканчивал удивительно скромную дневную трапезу. За долгие годы путешествий, думая в первую очередь о делах, торговец привык есть что попало, мимоходом и очень быстро. Старые привычки, какими бы плохими они ни были, въелись в него, как грязь в ладони уличного попрошайки, поэтому Туртюф давно смирился и более не предпринимал попыток себя переделывать.
После еды он решил отдохнуть и прошел в свой великолепный старый сад. Слуги быстро приготовили просторное ложе с полусотней подушек и подушечек, установили солнечные навесы и прогнали звонких птиц, а многочисленные фонтаны оставили шуметь, потому что эжин очень любил засыпать под их мерный шелест, вдыхая прохладу освеженного воздуха.
Только торговец сомкнул глаза и немного разомлел, как явился обеспокоенный слуга, который протянул ему небольшой онисовый свиток и рассказал, что конный посыльный требовал личной передачи письма, а убедившись, что это невозможно, настоятельно просил проследить, чтобы негоциант ознакомился с посланием немедленно. Туртюф развернул свиток и прочитал несколько раз содержащееся в нем сообщение. Пока он это делал, розовощекий слуга с копной грубо обрезанных и торчащих во все стороны пыльно-рыжих волос с замиранием сердца наблюдал за лицом эжина, тщетно пытаясь определить, стоило ли это послание того, чтобы тревожить уснувшего хозяина. Деспотичному, непредсказуемому и жестокому Туртюфу почти невозможно было угодить, при этом все его указания, особенно относительно распорядка его дня, зависели от настроения и зачастую были противоречивыми. Если сообщение окажется пустячным, что самое страшное, он запросто может пустить в ход кулаки; если же в письме содержалось что-то очень важное и хозяин наверняка захотел бы увидеть посланца, следовало ожидать всего лишь порицания или нескольких тумаков. При этом допустить посыльного сразу, равно как и вообще не беспокоить торговца, было бы равносильно самоубийству. Из нескольких зол опытные домочадцы всегда выбирали меньшее — тот вариант, который, по их мнению, грозил наименьшими последствиями.
Наконец Туртюф оторвался от свитка и устремил на рыжего вестника тяжелый холодный взгляд.
— Почему не впустили?
Кудлатый слуга жил во дворце уже пятнадцать лет и поэтому, вместо того, чтобы оправдываться и напоминать хозяину его же указания, просто опустил нечесаную голову и плаксиво промямлил: «Виноваты, добрейший рэм!»
Туртюф брезгливо махнул рукой, отпуская его, и вновь перечитал сообщение:
«Пишет Туртюфу человек, который желает ему помочь.
Та, чья судьба тебе не безразлична, в этот момент принимает того, кто забрался в твой выращенный долгими заботами сад, того, о ком ты, несомненно, знаешь, о ком часто думаешь, испытывая праведный гнев, и встречи с которым жаждешь. Поспеши, иначе все, о чем ты так заботился, все, что так ревностно оберегал, все, что было щедро удобрено золотом любви и надежды, достанется другому. Наглый молодой трутень только и ждет, чтобы, не приложив трудов и затрат, выкрасть сладчайший мед, принадлежащий тебе по праву.